Борис Житков — Звери-новоселы: Рассказ

Когда вы встретите зверовода из любого звериного совхоза, то знайте: это самый занятой человек из всех звериных работников. Вечно в голове у него заботы о пушистых питомцах: тот заскучал, тот заболел, тут мальчата лапы себе поломали, две лисы объелись, а там куница в срок не линяет. Хлопот, забот, тревоги полна голова.

Да и в самом деле: своих детей народить да вынянчить легче, чем навалить на себя всех этих хищных писклят. Стража стоит вокруг совхозов, угрюмые стрелки озабоченно ходят вдоль загородок. Лучшую пищу достают, проверяют, перестраивают клетки, выписывают в больницу лучшие лекарства, заводят ртутно-кварцевые лампы, чтоб заменить нехватку солнца ослабевшим рахитикам. Хлопот, возни, беспокойства!

Да уж так ли это надо?

Довольно, кажется, про этих зверей известно: про лису, про соболя, про куницу. Не проще ли подыскать им подходящее место, вольное, широкое — лес какой-нибудь, мало ли их у нас? Пусть бы там все само росло, что этим зверям для жизни надо. Найти бы такие лесные делянки, выбить там всех волков-хищников и напустить дорогих зверей. А потом уж только смотреть, чтоб не забрел вороватый охотник, не развелся б там волк, не поджег бы кто заповедного леса с драгоценным мехом. Это уже дело проще, держи только крепкую стражу.

И верно. Чего же не попробовать? Подходящие леса нашлись, и уже пробуют — пускают зверя.

С белкой, например, даже не стали возиться в совхозах. Ее быстро изучили, узнали, что ей надо, поняли, почему она сама всем поколением потоком бежит из края в край, узнали, чего она ищет. И стало ясно: жила бы она на Кавказе, эта самая сибирская белка, не будь на пути широких приволжских степей. А белке степь перейти что море переплыть. В степи она пропадет от бескормицы, и выбьет ее степной зверь и птица. Но коли самой ей не перейти, так посадим мы ее на поезд и пассажиркой отправим на Кавказ. Там есть леса; про них уже известно, что они как раз впору для беличьего житья. Да и есть на Кавказе своя белка, только от нее мало проку. Сибирскую белку как ценный пушной товар — вот что надо множить и разводить в лесном хозяйстве. И сибирская белка поехала на Кавказ. На горной высоте тысячи климатов, белка сама выберет, где ей лучше. Пусть бы только поначалу не выбили сдуру несведущие люди весь новый пушной посев. Она быстро размножится среди елок и кедров, и заселит белка кавказские высоты, как и сибирскую тайгу.

А вот что делать, коли зверя губит новый климат? А там, где климат ему хорош, не растет то, что ему годно в пищу?

Что ж, коли зверя не подтянешь к зарослям, давайте заросли подтянем к зверю. Может быть, они согласятся расти в этой нужной для зверя погоде? Что ж, можно и так. И как пчеловод разводит цветущий луг для пчел вокруг пасеки, так и мы можем насадить деревьев и кустарников, нужных для ценного зверя. Да, и на такой путь готово стать наше пушное хозяйство: подтянуть к зверю все травы, леса и кустарники, где ему привольно будет жить.

Все это: где зверю привольно, где трудно, что нужно, что вредно, — все это удалось узнать ученым трудом, зорким досмотром и тысячами опытов совхозов и зоопарка. Но смотрите, такая смешная и обидная штука: северный олень — лопарская корова, — которого, кажется, знали, к которому привыкли не меньше, чем к домашнему петуху, — этого оленя хотели устроить жить в нашем морозном и снежном крае, в Московской области. Оказалось, что северный олень — это два зверя на тех же четырех копытах. Один зверь — летний, другой — зимний. Зима и лето на его заполярной родине так резко разнятся, что весь зверь — северный олень — перерождается по этим двум сезонам. Зимой кровь, все соки, пищеварение, весь его жизненный режим — все другое. Он живет и дышит иначе.

Зимой северному оленю нужен тамошний, тундровый, мох — ягель. Он острыми копытами раскапывает заполярный снег и жадно начинает глодать из-под снега мерзлый тундровый мох. Он найдет его всюду: на бегу, на дороге. А поставьте вы этого оленя зимой в стойло на душистое сено, на самые разлучшие парные коровьи корма — ничто, ничто не мило зимнему оленю; он отощает, захиреет и сдохнет тут же на лучшем сене, у сытных кормов. Зимнему северному оленю давайте ягель. И пока мы не вырастим ягеля в наших местах, не привозите к нам этой заполярной коровы.

И вот, когда ученые в зоопарке стали пристально исследовать жизнь зверей и птиц, они натолкнулись на чудо. Оказалось, что северный житель, глухарь, морозит себе ноги на зимнем морозе, а с виду изнеженный южный франт, фазан, на самом крепком морозе ходит босиком, и хоть бы что — лапы целы. У этой южной птицы лапы голые, а у глухаря-мужичка они в перьях, будто в валенках. Спасает он эти свои ноги тем, что засовывает в снег, — там теплей и укрыто от ветра.

В чем же дело? Фазанья кровь оказалась более морозостойкой, она не застывает натвердо при этом морозе, когда каменеет кровь в лапах глухаря. А ведь, казалось бы, ни за что не поверить, что нежный фазан, кавказский житель, с своим тонким цветистым хвостом, крепче глухаря, этого медведя среди птиц.

Ученые додумались: ведь это не один случай. И не только в птичьем царстве неожиданно приходится наталкиваться на ту врожденную приспособленность живого организма, которая вовсе ему не нужна в привычных условиях его жизни. Кто бы мог подумать, что нежнейший тропический цыпленок — маленький страус — не побоится сорокаградусного мороза? Кто бы сказал, что завзятый хищник — лиса — будет жить на коровьих кормах, лишь с маленькой мясной приправкой, казалось бы, лишь для вкуса? Белый медведь родится и живет на льду, плавает в мерзлой воде и обходится на лютом ветру и морозе без всяких берлог. Кто бы подумал, что он вынесет московское лето, когда жара в иные дни бывает 30R С в тени? Оказывается, ничего. Пережил, не сдох, хоть — что говорить — трудненько приходилось.

И вот наука стала исследовать, где крайние пределы каждого зверя и птицы, пределы жары и холода, в каких они могут жить, пределы пищи: по количеству мяса — хищникам, свежей травы — жвачным. И много, много вопросов об этих крайних пределах решают сейчас ученые. Они ставят опыты не только в зоопарке, они пробуют селить животных в разные климаты, на разные высоты, среди всяких кормов и зорко наблюдают, как живется зверю на этом новоселье: все так же ль зверь плодится, так же ль на нем шерсть, не стал ли хиреть и не пустился ли в бега с этих новых мест.

И вот только узнав эти пределы, за которые нельзя заходить — так, например, пределы мороза и жары, — вот только тогда без риска, не боясь погубить новосела, можно расселить зверя, распределять его по Союзу, по всей земле.

Да, много неожиданностей, заложенных в живом организме, пришлось открыть уже немолодой теперь науке биологии. Какие возможности еще таятся в этом живом организме! Вон фазанья какая оказалась крепкая кровь, какую неожиданную стойкость она выставила против мороза! Ну, а кровь-то — ведь ее вырабатывает организм, весь, всей своей деятельностью он участвует в этом. А может быть, организм станет вырабатывать другую кровь, другие жизненные соки, когда того потребует борьба не на жизнь, а на смерть?

Этого ученые еще не раскрыли. Они осторожно подходят к этим вопросам и зорко приглядываются. И вот смотрите, что затеял один зверовод в Америке. Он разводил маленького зверька с шкуркой большой цены. Она идет на мех — он редкость в пушнине. Зверька этого зовут шиншилла. И все твердо знали, что живет зверек в горах, на высоте четырех-пяти тысяч метров, у границы горных снегов. Спустите его в долину — он захирел и подох. И все твердо знали: четыре тысячи метров — это его предел.

Но зверовод сделал опыт. Не в долину, а всего на тысячу метров вниз спустил он зверька с его высоты. На трех тысячах метров поставил зверовод свое новое хозяйство и стал следить. И что же: зверек жил и плодился. Прижился.

Но не оставил в покое зверовод своих переселенцев. Через год он сдернул их еще на тысячу метров ниже. На двух тысячах метров высоты поселил шиншиллу неугомонный зверовод. И что же: и эта высота не показалась смертельной горному зверю. Даром что на два километра вверху остался, как говорили, предел шиншилловой жизни. Так вот извольте: теперь зверьки живут и плодятся в долине. Стер зверовод все эти пределы смелым упорством.

Конечно, если упорно и смело держать под водою собаку хоть четверть часа, можно считать, что она пропала. Смелость при этом переселении была в том, что зверовод позволил себе усомниться: точно ли уж так святы эти пределы? Упорство же в том, что не сразу, а в четыре года свез он шиншиллу от горных снегов в долину, где жарче, давление выше и гуще воздух, которым приходилось дышать горным зверькам.

Что выставил против новых условий этот маленький живой организм? Как мобилизовался, какие новые соки, какую кровь выработала эта маленькая зверюшка, сказать мы не можем. Может быть, не так уж святы эти «пределы», может быть, надо знать, надо найти способ, как их перейти. Наука не знает пока всех скрытых от нее сил и возможностей живой жизни.

Осторожно, страничка за страничкой, перелистываем мы страницы этой мудрой книги — изучение жизни. Может быть, наконец мы узнаем, что надо, чтобы вспыхнули те дремлющие силы в живом организме, которые только веками, медленным, упорным огнем переплавляют один вид животного в новый, снабжают его новым вооружением против новых условий, возникающих вокруг него на земле.

Когда мы подойдем поближе к этому делу — кто знает! — быть может, переродим и оленя, и корова с ветвистыми рогами, с милой пушистой шерстью будет пастись в украинских степях, и мы будем доить густое, сладкое молоко северного оленя в наших южных совхозах.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (Пока оценок нет)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Борис Житков — Звери-новоселы":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Борис Житков — Звери-новоселы" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.