Эрнест Хемингуэй — Разоблачение: Рассказ

Бар Чикоте в старое время был для Мадрида тем же, что бар «Сторк», только без музыки и дебютанток, или мужской бар в «Уолдорф-Астории», если бы туда допускали женщин. Конечно, они и туда проникали, но это было мужское пристанище, и прав у женщин там не было никаких. Лицо своему заведению придавал владелец бара — Педро Чикоте. Он был незаменимый бармен, всегда приветливый, всегда веселый и, что называется, с огоньком. А это теперь довольно редкая штука, и немногие сохраняют его надолго. И не надо путать его с напускной веселостью. Так вот, огонек у Чикоте был, и не напускной, а настоящий. К тому же человек он скромный, простой, дружелюбный. Он был так хорош и приятен и притом деловит, что его можно сравнить только с Жоржем, барменом парижского «Ритца», а это сравнение говорит о многом для тех, кто там побывал,— и помимо всего прочего бар он держал превосходный.

В те времена золотая молодежь Мадрида предпочитала посещать так называемый Новый клуб, а к Чикоте ходили хорошие ребята. Конечно, многие из посетителей мне вовсе не нравились, так же как, скажем, и в баре «Сторк», но мне всегда приятно было посидеть у Чикоте. Тут, например, не рассуждали о политике. Были кафе, куда ходили как в дискуссионный клуб, и других разговоров там не бывало, а у Чикоте о политике не говорили. Но и без этого было о чем поговорить, а вечером сюда приходили самые красивые девушки города, и здесь можно было завязать знакомства на весь вечер, и много хороших вечеров мы начинали именно здесь.

Завернув сюда, можно было узнать, кто сейчас в городе или кто куда уехал. А летом, когда в городе никого не оставалось, здесь можно было спокойно посидеть за бутылкой, потому что официанты здесь были приятны и внимательны.

Это было похоже на клуб, но только никаких взносов не взимали и можно было познакомиться с девушкой. Без сомнения, это был лучший бар в Испании, а может быть, и на всем свете, и все мы, его завсегдатаи, были очень к нему привязаны.

Напитки здесь были восхитительные. Если вы наказывали мартини, его приготовляли из лучшего джина. Чикоте не жалел денег, и виски ему доставляли бочонками из Шотландии. Оно было настолько лучше рекламируемых марок, что его нельзя было даже сравнивать с обычным «шотландским». Но, к сожалению, когда начался мятеж, Чикоте находился в Сан-Себастьяне, где у него был летний филиал. Он и теперь держит его, и говорят, что это лучший бар во всей франкистской Испании. А мадридское заведение взяли на себя официанты и продолжают дело и сейчас, но хорошее виски там уже кончилось.

Большинство старых клиентов Чикоте перешли на сторону Франко, но и среди республиканцев есть завсегдатаи этого бара. Так как это было очень веселое место — а веселые люди обычно самые смелые люди, которые погибают первыми,— случилось так, что большей части посетителей Чикоте теперь уже нет в живых. Бочоночное виски кончилось уже много месяцев назад, а к маю 1938 года мы прикончили и остаток желтого джина. Теперь и ходить-то туда, собственно, незачем, и Луис Дельгадо. проникни он в Мадрид немного позднее, вероятно, не вздумал бы зайти сюда и не попал бы в беду. Но когда он явился в Мадрид в ноябре 1937 года, у Чикоте еще осталось немного желтого джина, и можно было получить индийскую хинную. Ради этого, собственно, не стоило рисковать жизнью, но, может быть, ему просто захотелось посидеть в привычном месте. Зная его и зная, каким был тот бар в прежние времена, это не трудно понять.

В этот день в посольстве закололи корову, и швейцар зашел в отель «Флорида» сказать, что нам оставили десять фунтов парного мяса. Я пошел за ним в ранних сумерках мадридской зимы. Два штурмгвардейца с винтовками сидели у входа в посольство, а мясо было оставлено нам в сторожке.

Швейцар сказал, что кусок нам достался хороший, но корова была очень тоща. Я угостил его поджаренными семечками и желудями, завалявшимися в карманах моей куртки, и мы побалагурили с ним, стоя у ворот на гравии подъездной аллеи.

Я пошел домой через город с тяжелым свертком мяса под мышкой. Гран-Виа обстреливали, и я зашел переждать к Чикоте. Там было людно и шумно, и я присел за маленький столик в углу, у заложенного мешками окна, мясо положил рядом на скамейку и выпил джина с хинной. Как раз на этой неделе мы обнаружили, что у них еще есть хинная. После начала мятежа ее не выписывали, и цена на нее осталась довоенная. Вечерних газет еще не было, и я купил у старухи газетчицы три листовки разных партий. Они стоили по десять сентаво, и я сказал ей, чтобы она оставила себе сдачу с песеты. Она сказала, что бог меня помилует. Я в этом усомнился и стал читать листовки и пить джин с хинной.

Ко мне подошел старый официант, которого я знал еще по прежним временам, То, что он сказал, меня удивило.

— Нет,— сказал я.— Не верю.

— Да,— настаивал он и махнул головой и подносом в одном и том же направлении.— Только не оборачивайтесь. Он там.

— Не мое это дело,— сказал я ему.

— Да и не мое тоже.

Он ушел, я купил вечерние газеты у только что появившейся другой старухи и стал читать их. Относительно того человека, на которого указывал официант, сомнений не было. Мы оба слишком хорошо его знали. Я мог только подумать: «Ну и глупец. Просто сумасшедший».

Тут подошел один греческий товарищ и подсел за мой столик. Он командовал ротой в Пятнадцатой бригаде и при бомбежке его завалило. Четверо рядом с ним были убиты, его же продержали под наблюдением в госпитале, а теперь посылали в дом отдыха или как это сейчас называется…

— Как дела, Джон? — спросил я.— Угощайтесь.

— А как называется, что вы пьете, мистер Эмундс?

— Джин с хинной.

— Это какая же хинная?

— Индийская. Попробуйте.

— Я много не пью. Но хинная — это хорошо от лихорадки. Я выпью.

— Ну, что говорят врачи о вашем здоровье, Джон?

— А мне не нужны врачи. Я здоров. Только в ушах все время жужжит.

— Вам все-таки следовало бы зайти к врачу, Джон.

— Я был. Он не понимает. Говорит — нет направления.

— Я скажу им. Я там всех знаю. Что, этот доктор — немец?

— Так точно,— сказал Джон.— Немец. Английский говорит плохо.

Тут снова подошел официант. Это был старик с лысой головой и весьма старомодными манерами, которых не изменила и война. Он был очень озабочен.

— У меня сын на фронте,— сказал он.— Другого убили. Как же быть?

— Это ваше дело.

— А вы? Ведь раз уж я вам сказал…

— Я зашел сюда выпить перед ужином.

— Ну, а я работаю здесь. Но скажите, как быть?

— Это ваше дело,— сказал я.— В политику я не мешаюсь. Вы понимаете по-испански? — спросил я греческого товарища.

— Нет. Только несколько слов. Но я говорю по-гречески, английски, по-арабски. Давно я хорошо знал арабский. Вы знаете, как меня засыпало?

Нет. Я знаю только, что вы попали под бомбежку. И все.

У него было смуглое, красивое лицо и очень темные руки, которые все время двигались. Он был родом с какого-то греческого острова и говорил очень напористо.

— Ну, так я вам расскажу. У меня большой военный опыт. Прежде я был капитаном греческой армии тоже. Я хороший солдат. И когда увидел, как аэроплан летает над нашими окопами в Фуентес-дель-Эбро, я стал следить. Я видел, что аэроплан прошел, сделал вираж, и сделал круг (он показал это руками), и смотрел на нас. Я говорю себе: «Ага! Это для штаба. Произвел наблюдения. Сейчас прилетят еще».

И вот, как я и говорил, прилетели другие. Я стою и смотрю. Смотрю все время. Смотрю наверх и объясняю роте, что делается. Они шли по три и по три. Один впереди, а два сзади. Прошли еще три, и я говорю роте: «Теперь о’кей. Теперь ол райт. Теперь нечего бояться». И очнулся через две недели.

— А когда это случилось?

— Уже месяц. Понимаете, каска мне налезла на лицо, когда меня засыпало, и там сохранился воздух, и, пока меня не откопали, я мог дышать. Но с этим воздухом был дым от взрыва, и я от этого долго болел. Теперь я 0’кей, только в ушах звенит. Как, вы говорите, называется то, что вы пьете?

— Джин с хинной. Индийская хинная. Тут, знаете, было до войны очень шикарное кафе, и это стоило пять песет, но тогда за семь песет давали доллар. Мы недавно обнаружили здесь эту хинную, а цену они не подняли. Остался только один ящик.

— Очень хороший напиток. Расскажите мне, как тут было, в Мадриде, до войны?

— Превосходно. Вроде как сейчас, только еды вдоволь. Подошел официант и наклонился над столом.

— А если я этого не сделаю? — сказал он.— Я же отвечаю.

— Если хотите, подите и позвоните по этому номеру. Запишите.— Он записал.— Спросите Пепе,— сказал я.

— Я против него ничего не имею,— сказал официант.— Но дело в Республике. Такой человек опасен для нашей Республики.

— А другие официанты его тоже узнали?

— Должно быть. Но никто ничего не сказал. Он старый клиент.

— Я тоже старый клиент.

— Так, может быть, он теперь тоже на нашей стороне?

— Нет,— сказал я.— Я знаю, что нет.

— Я никогда никого не выдавал.

— Это уж вы решайте сами. Может быть, о нем сообщит кто-нибудь из официантов.

— Нет. Знают его только старые служащие, а они не донесут.

— Дайте еще желтого джина и пива,— сказал я.— А хинной еще немного осталось в бутылке.

— О чем он говорит? — спросил Джон.— Я совсем мало понимаю.

— Здесь сейчас человек, которого мы оба знали в прежнее время. Он был замечательным стрелком по голубям, и я его встречал на состязаниях. Он фашист, и для него явиться сейчас сюда было очень глупо, чем бы это ни было вызвано. Но он всегда был очень храбр и очень глуп.

— Покажите мне его.

— Вон там, за столом с летчиками.

— А который из них?

— Самый загорелый, пилотка надвинута на глаз. Тот, который сейчас смеется.

— Он фашист?

— Да.

— С самого Фуентес-дель-Эбро не видел близко фашистов. А их тут много?

— Изредка попадаются.

— И они пьют то же, что и вы? — сказал Джон.— Мы пьем, а другие думают, мы фашисты. Что? Слушайте, были вы в Южной Америке, Западный берег, в Магальянесе?

— Нет.

— Вот где хорошо. Только слишком много восьме-ро-но-гов.

— Чего много?

— Восьмероногов.— Он произносил это по-своему.— Знаете, у них восемь ног.

— А,— сказал я.— Осьминог.

— Да. Осьминог,— повторил Джон.— Понимаете, я и водолаз. Там можно много заработать, но только слишком много восьмеро-ногов.

— А что, они вам досаждали?

— Я не знаю, как это? Первый раз я спускался в гавани Магальянес, и сразу восьмероног. И стоит на всех своих ногах, вот так.— Джон уперся пальцами в стол, приподнял локти и плечи и округлил глаза.— Стоял выше меня и смотрел прямо в глаза. Я дернул за веревку, чтобы подняли.

— А какого он был размера, Джон?

— Не могу сказать точно, потому что стекло в шлеме мешает Но голова у него была не меньше четырех футов. И он стоял на своих ногах, как на цы-пучках, и смотрел на меня вот так (он выпялился мне в лицо). Когда меня подняли и сняли шлем, я сказал, что больше не спущусь. Тогда старший говорит: «Что с тобой, Джон? Восьмероног, он больше испугался тебя, чем ты восьмеронога». Тогда я ему говорю: «Это невозможно!» Может, выпьем еще этого фашистского напитка?

— Идет,— сказал я.

Я следил за человеком у того стола. Его звали Луис Дельгадо. и в последний раз я видел его в 1933-м в Сан-Себастьяне на стрельбе по голубям. И помню, мы стояли с ним рядом на верхней трибуне и смотрели на финал розыгрыша большого приза. Мы с ним держали пари на сумму, превышавшую мои возможности, да, как мне казалось, превосходившую и его платежеспособность в том году. Когда он, спускаясь по лестнице, все-таки заплатил проигрыш, я подумал, до чего же он хорошо себя держит и все старается показать, что считает за честь проиграть мне пари. Я вспомнил, как мы тогда стояли в баре, потягивая мартини, у меня было удивительное чувство облегчения, как если бы я сухим выбрался из воды, и вместе с тем мне хотелось узнать, насколько тяжел для него проигрыш. Я всю неделю стрелял из рук вон плохо, а он превосходно, хотя выбирал почти недосягаемых голубей и все время держал пари на себя.

— Хотите реванш на счастье? — спросил он.

— Как вам угодно.

— Да, если вы не возражаете.

— А на сколько?

Он вытащил бумажник, заглянул в него и расхохотался.

— Собственно, для меня все равно,— сказал он.— Ну, скажем, на восемь тысяч песет. Тут, кажется, наберется.

Это по тогдашнему курсу равнялось почти тысяче долларов.

— Идет,— сказал я, и все чувство внутреннего покоя мигом исчезло и опять сменилось пустым холодком риска.— Кто начинает?

— Раскрывайте вы.

Мы потрясли тяжелые серебряные монеты по пяти песет в сложенных ладонях. Потом каждый оставил свою монету лежать на левой ладони, прикрывая ее правой.

— Что у вас? — спросил он.

Я открыл профиль Альфонса XIII в младенчестве

— Король,— сказал я.

— Берите все эти бумажонки и, сделайте одолжение, закажите еще выпить.— Он опорожнил свой бумажник.— Не купите ли у меня хорошую двустволку?

— Нет,— сказал я.— Но, послушайте, Луис, если вам нужны деньги…

Я протянул ему туго сложенную пачку толстых глянцевито-зеленых тысячных банкнот.

— Не дурите, Энрике,— сказал он.— Мы ведь поспорили, не так ли?

— Разумеется. Но мы достаточно знаем друг друга.

— Видимо, недостаточно.

— Ладно,— сказал я.— Ваше дело. А что будем пить?

— Как вы насчет джина с хинной? Очень славный напиток. Мы выпили джина с хинной, и хотя мне было ужасно неприятно, что я его обыграл, я все же был очень рад, что выиграл эти деньги; и джин с хинной казались мне вкусными как никогда. К чему лгать о таких вещах и притворяться, что не радуешься выигрышу, но этот Луис Дельгадо был классный игрок.

— Не думаю, чтобы игра по средствам могла доставлять людям удовольствие. Как по-вашему, Энрике?

Не знаю. Никогда не играл по средствам

Будет выдумывать. Ведь у вас куча денег.

Если бы,— сказал я. — Но их нет.

— О, у каждого могут быть деньги,— сказал он.— Стоит только что-нибудь продать, вот вам и деньги.

— Но мне и продавать нечего. В том-то и дело.

— Выдумаете тоже. Я еще не встречал такого американца» Вы все богачи.

По-своему он был прав. В те дни других американцев он не встретил бы ни в «Ритце», ни у Чикоте. А теперь, оказавшись у Чикоте, ън мог встретить таких американцев, каких раньше никогда не встречал, не считая меня, но я был исключением. И много бы я дал, чтобы не видеть его здесь.

Ну, а если уж он пошел на такое полнейшее идиотство, так пусть пеняет на себя. И все-таки, поглядывая на его столик и вспоминая прошлое, я жалел его, и мне было очень неприятно, что я дал официанту телефон отдела контрразведки Управления безопасности. Конечно, он узнал бы этот телефон, позвонив в справочное. Но я указал ему кратчайший путь для того, чтобы задержать Дельгадо, и сделал это в приступе объективной справедливости и невмешательства и нечистого желания поглядеть, как поведет себя человек в момент острого эмоционального конфликта,— словом, под влиянием того свойства, которое делает писателей такими привлекательными друзьями.

Подошел официант

— Как же вы думаете? — спросил он.

— Я никогда не донес бы на него сам,— сказал я, стремясь оправдать перед самим собой то, что я сделал.— Но я иностранец, а это ваша война, и вам решать.

— Но вы-то с нами!

— Всецело и навсегда. Но это не означает, что я могу доносить на старых друзей.

— Ну, а я?

— Это совсем другое дело.

Я понимал, что все это так, и ничего другого не оставалось сказать ему, но я предпочел бы ничего об этом не слышать.

Моя любознательность насчет того, как ведут себя люди в подобных случаях, была давно и прискорбно удовлетворена. Я повернулся к Джону и не смотрел на стол, за которым сидел Луис Дельгадо. Я знал, что он более года был летчиком у фашистов, а здесь он оказался в форме республиканской армии, в компании трех молодых республиканских летчиков последнего набора, проходившего обучение во Франции.

Никто из этих юнцов не мог знать его, и он, может быть, явился сюда, чтобы угнать самолет или еще как-нибудь навредить. Но зачем бы его сюда ни принесло, глупо было ему показываться у Чикоте.

— Как себя чувствуете, Джон? — спросил я.

— Чувствую хорошо,— сказал он.— Хороший напиток, о’кей. От него я немножко пьян. Но это хорошо от шума в голове.

Подошел официант. Он был очень взволнован.

— Я сообщил о нем,— сказал он.

— Ну что ж,— сказал я.— Значит, теперь для вас все ясно.

— Да,— сказал он с достоинством.— Я на него донес. Они уже выехали арестовать его.

— Пойдем,— сказал я Джону.— Тут будет неспокойно.

— Тогда лучше уйти,— сказал Джон.— Всегда и всюду беспокойно, хоть и стараешься уйти. Сколько я должен?

— Так вы не останетесь? — спросил официант

— Нет.

— Но вы же дали мне номер телефона…

— Ну что ж. Побудешь в вашем городе, узнаешь кучу всяких телефонов.

— Но ведь это был мой долг.

— Конечно. А то как же. Долг — великое дело.

— А теперь?

— Теперь вы этим гордитесь, не правда ли? Может быть, и еще будете гордиться. Может быть, вам это понравится.

— Вы забыли сверток,— сказал официант. Он подал мне мясо, завернутое в бумагу от бандеролей журнала «Шпора», кипы которого громоздились на горы других журналов в одной из комнат посольства.

— Я вас понимаю,— сказал я официанту.— Хорошо понимаю.

— Он был нашим давним клиентом, и хорошим клиентом. И я еще ни разу ни на кого не доносил. Я донес не ради удовольствия.

— И я бы на вашем месте не старался быть ни циничным, ни грубым. Скажите ему, что донес я. Он, должно быть, и так ненавидит меня, как политического противника. Ему было бы тяжело узнать, что это сделали вы.

— Нет. Каждый должен отвечать за себя. Но вы-то понимаете?

— Да,— сказал я. Потом солгал: — Понимаю и одобряю.

На войне очень часто приходится лгать, и, если солгать необходимо, надо это делать быстро и как можно лучше.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел вместе с Джоном. Я оглянулся на столик Дельгадо. Перед ним стояли джин с хинной, и все за столом смеялись его словам. У него было очень веселое смуглое лицо и глаза стрелка, и мне интересно было, за кого он себя выдавал.

Все-таки глупо было показываться у Чикоте. Но это было как раз то, чем он мог похвастать, возвратись к своим.

Когда мы вышли и свернули вверх по улице, к подъезду Чикоте подъехала большая машина, и из нее выскочили восемь человек. Шестеро с автоматами стали по обеим сторонам двери. Двое в штатском вошли в бар. Один из приехавших спросил у нас документы, и, когда я сказал: «Иностранцы»,— он сказал, что все в порядке и чтобы мы проходили дальше.

Выше по Гран-Виа под ногами было много свежеразбитого стекла на тротуарах и много щебня из свежих пробоин. В воздухе еще не рассеялся дым, а на улице пахло взрывчаткой и дробленым гранитом.

— Вы где будете обедать? — спросил Джон.

— У меня есть мясо на всех, а приготовить можно у меня в номере.

— Я поджарю,— сказал Джон.— Я хороший повар. Помню, раз я готовил на корабле…

— Боюсь, оно очень жесткое,— сказал я.— Только что закололи.

— Ничего,— сказал Джон.— На войне не бывает жесткого мяса.

В темноте мимо нас сновало много народу, спешившего домой из кинотеатров, где они пережидали обстрел.

— Почему этот фашист пришел в бар, где его знают?

— С ума сошел, должно быть.

— Война это делает,— сказал Джон.— Слишком много сумасшедших.

— Джон,— сказал я,— вы как раз попали в точку. Придя в отель, мы прошли мимо мешков с песком, наваленных перед конторкой портье, и я спросил ключ, но портье сказал, что у меня в номере два товарища принимают ванну. Ключ он отдал им.

— Поднимайтесь наверх. Джон,— сказал я.— Мне еще надо позвонить по телефону.

Я прошел в будку и набрал тот же номер, что давал официанту.

— Хэлло, Пепе.

В трубке прозвучал сдержанный голос:

— Олла. Аuе tal (как дела? (исп.).) Энрике?

— Слушайте, Пепе, задержали вы у Чикоте такого Луиса Дельгадо?

— Si, hombre. Si. Sin novedad (Да, дружище. Да. Ничего нового (исп.).). Без осложнений.

— Знает он что-нибудь об официанте?

— No, hombre, no(нет, дружище, нет (исп.)).

— Тогда и не говорите о нем. Скажите, что сообщил я, понимаете? Ни слова об официанте.

— А почему? Не все ли равно. Он шпион. Его расстреляют Вопрос ясный.

— Я знаю,— сказал я.— Но для меня не все равно.

— Как хотите, hombre. Как хотите. Когда увидимся?

— Заходите завтра. Выдали мяса.

— А перед мясом виски. Ладно, hombre, ладно.

— Salud, Пепе, спасибо.

— Salud, Энрике, не за что.

Странный это был, тусклый голос, и я никак не мог привыкнуть к нему, но теперь, поднимаясь в номер, я чувствовал, что мне полегчало.

Все мы, старые клиенты Чикоте, относились к бару по-особому. Должно быть, поэтому Луис Дельгадо и решился на такую глупость. Мог бы обделывать свои дела где-нибудь в другом месте. Но, попав в Мадрид, он не мог туда не зайти. По словам официанта, он был хороший клиент, и мы когда-то дружили. Если в жизни можно оказать хоть маленькую услугу, не надо уклоняться от этого. Так что я доволен был, что позвонил своему другу Пепе в Сегуридад, потому что Луис Дельгадо был старым клиентом Чикоте и я не хотел, чтобы перед смертью он разочаровался в официантах своего бара.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (Пока оценок нет)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Эрнест Хемингуэй — Разоблачение":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Эрнест Хемингуэй — Разоблачение" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.