Жюль Верн — Паровой дом

Глава пятнадцатая — ТАНДИТСКИЙ ПАЛ

Надо оставить на некоторое время полковника Мунро и его спутников, инженера Банкса, капитана Года, француза Моклера и прервать на несколько страниц рассказ об этом путешествии, первая часть которого, включая маршрут от Калькутты до индо-китайской границы, кончается у подножия Тибетских гор.

Читатели помнят происшествие, случившееся при проезде парового дома через Аллахабад. Номер городской газеты от 25 мая сообщил полковнику Мунро о смерти Нана Сахиба.

Было ли достоверно теперь это известие, часто распространяемое и постоянно опровергаемое? После таких точных подробностей мог ли еще сомневаться сэр Эдвард Мунро и не должен ли он был отказаться от мести мятежнику 1857 года?

Пусть читатели судят сами.

Вот что случилось в ночь с 7 на 8 марта, в которую Пана Сахиб в сопровождении своего брата Балао-Рао, верных сподвижников по оружию и индуса Калагани покинул пещеру Аджунта.

Шестьдесят часов спустя набоб достиг узких ущельев Сатпурских гор, проехав Тапи, которая стремится к западному берегу полуострова возле Сурата. Он находился тогда в ста милях от Аджанта, в малопосещаемой части провинции, что пока обеспечивало ему безопасность. Место было выбрано удачно.

Невысокие Сатпурские горы возвышаются к югу над бассейном Нарбады, северная граница которого оканчивается Виндхийскими горами. Но если Виндхийские горы на 23o широты перерезают Индию от запада к востоку, составляя одну из больших сторон центрального треугольника полуострова, то Сатпурские не заходят далее 75o долготы и примыкают к ним у горы Калигонг.

Здесь, у входа в страну гондов, грозных племен древнего народа, находился Нана Сахиб. Территория в двести квадратных миль, народонаселение более чем в три миллиона — такова Гондвана, жителей которой Русселе считал еще в первобытном состоянии, всегда готовых к восстанию. Эта важная часть Индостана только номинально находится под владычеством англичан. Железная дорога из Бомбея в Аллахабад проходит через эту страну от юго-запада к северо-востоку, есть даже ветвь до центра Нангапурской провинции, но племена остались дикими, не поддаются цивилизации, с негодованием несут европейское иго. Словом, с ними трудно справиться в их горах, и Нана Сахиб это знал.

Здесь он искал убежища от английской полиции в ожидании момента, когда сможет поднять мятеж. Если гонды восстанут на зов набоба, мятеж мог бы быстро принять широкий размах.

На севере Гондваны, в горах, покрытых девственными лесами, живет народ бундела, коварный и жестокий, у которого все преступники ищут и легко находят убежище; там, на пространстве 28000 кв. километров, кучится народонаселение в два с половиной миллиона человек; там страна осталась варварской, там живут еще старые партизаны, боровшиеся против завоевателей под начальством Тантиа Сахиба; там появились знаменитые душители — туги, так долго наполнявшие ужасом Индию, фанатические убийцы, которые, никогда не проливая крови, убили бесчисленное множество людей; там почти безнаказанно совершали свои гнусные убийства шайки киндарьев; там кишат страшные дакоиты, идущие по следам тугов, — секта отравителей; туда же, наконец, укрылся сам Нана Сахиб, ускользнув от королевских войск, там он сбил с толку погоню, прежде чем отправился искать более верного убежища на неприступных вершинах индо-китайской границы.

На восток от Гондваны находится Кундистан, или страна кундов. Так называются свирепые поклонники Тадо Пеннора, бога земли, и Маунка-Соро, красного бога битв, кровавые адепты «мериа» человеческих жертвоприношений, с таким трудом уничтоженных англичанами, дикари, которых можно сравнить с жителями самых варварских Полинезийских островов, против которых с 1840 по 1854 год генерал-майор Кэмпбелл, капитаны Макферсон, Маквикар и Фрай предпринимали трудные и продолжительные экспедиции, фанатики, готовые осмелиться на все, когда под каким-нибудь религиозным предлогом чья-нибудь сильная рука двинет их вперед.

На запад от Гондваны обитают бичли, когда-то могущественные в Мальве и Радапутане, теперь разделенные на кланы, распространенные по всей Виндхийской области; почти всегда пьяные, но храбрые, смелые, проворные, всегда чуткие к кличу войны и грабежа.

Выбор Нана Сахиба был хорош. В этой центральной части полуострова вместо простого бунта на этот раз он надеялся вызвать национальное движение, в котором должны были участвовать индусы всех каст.

Но прежде чем предпринять что-нибудь, надо было поселиться в этом краю и действовать на народонаселение в той степени, в какой позволяли обстоятельства. Следовательно, было необходимо найти надежное убежище, по крайней мере на время.

Такова была первая забота Нана Сахиба. Индусы, следовавшие за ним из Аджанта, могли свободно ездить по всей провинции. Балао-Рао, которого не касалась прокламация губернатора, мог бы даже безнаказанно пользоваться свободой, если бы ему не мешало поразительное сходство с братом. После его побега на непальской границе на него не обращали внимания и имели повод считать его умершим. Но если бы его приняли за Нана Сахиба, он был бы арестован, а этого следовало избегать во что бы то ни стало.

Итак, для двух братьев, шедших к одной цели, было необходимо и одно убежище. В ущельях Сатпурских гор найти его было недолго и нетрудно.

В самом деле, это убежище тотчас указал один из гондов, знавший самые дальние вертепы в долине.

На правом берегу небольшого притока Нарбады находился брошенный пал, называемый Тандитским.

Пал — это меньше чем деревня или поселок. Пал — это несколько хижин, а часто даже одинокое жилище. Кочующая семья сжигает кусок леса, пепел оплодотворяет землю на короткую пору, семья строит жилище и поселяется на время. Но, так как страна небезопасна, то дом принимает вид небольшой крепости. Его окружает ряд палисадников, и он может защищаться против нечаянного нападения. Притом дом прикрыт какой-нибудь густой чащей и его найти нелегко.

Чаще всего пал находится на пригорке, на покатой окраине узкой долины между двух утесистых гор, среди непроницаемой чащи. Кажется невозможным, чтобы человеческие существа нашли там убежище. Дорог туда нет никаких, тропинок не видится и следа. Чтобы достигнуть его, иногда надо пройти по углубленному руслу потока, где вода уничтожает всякий след. Кроме того, лавина скал, которые может сдвинуть рука ребенка, раздавит всякого, кто покусился бы дойти до пала против воли его обитателей.

Так как гонды не одиноки в своих неприступных орлиных гнездах, они могут быстро переходить от одного пала к другому.

С высоты этих неровных Сатпурских хребтов сигналы распространяются в несколько минут на двадцать миль в окружности. Сигналом служит огонь, разведенный на вершине острой скалы, дерево, превращенное в гигантский факел, простая ракета, взлетевшая на вершине горы. Это означает присутствие врага, то есть отряда солдат королевской армии или агентов английской полиции, который вошел в долину и идет по течению Нарбады осматривать ущелья, отыскивая какого-нибудь злодея, которому этот край охотно дает убежище. Военный клик, столь знакомый слуху горцев, становится криком тревоги.

Человек посторонний примет его за крик ночных птиц или за свист пресмыкающегося, но гонд не ошибется. Подозрительные палы бросаются, их даже сжигают, так что агенты власти в большинстве случаев находят только пепел и развалины.

Нана Сахиб и его товарищи приехали просить убежища в одном из тандитских палов. Туда привел их верный гонд, преданный душой и телом набобу, и там они поместились 12 марта.

Первым старанием обоих братьев, как только они поселились в Тандитском пале, было заботливо осмотреть окрестности. Они заметили, по какому направлению и как далеко мог простираться враг. Они заставили указать себе самые ближайшие жилища и осведомились о тех, кто их занимал. Они изучили позицию этого уединенного хребта, на котором среди густых деревьев находится Тандитский пал, и окончательно убедились в невозможности иметь к нему доступ иначе как по руслу Надзурского потока, по которому они сами прошли.

Следовательно, Тандитский пал представлял все условия безопасности, тем более что возвышался над подземельем, тайные выходы которого вели на откос передней горы и в случае необходимости давали возможность к бегству.

Нана Сахиб и его брат не могли найти более надежного убежища. Но Балао-Рао недостаточно было знать, каков Тандитский пал в настоящее время, он хотел узнать, чем он был прежде, и в то время, как набоб осматривал внутренность маленькой крепости, Балао-Рао продолжал расспрашивать гонда.

— Еще несколько вопросов, — сказал он, — когда брошен этот пал?

— Больше года, — ответил гонд.

— Кто в нем жил?

— Кочующая семья в течение нескольких месяцев.

— Почему же она оставила его?

— Земля не могла ее прокормить.

— А после их ухода никто не искал здесь убежища?

— Никто.

— За ограду этого пала не переступали ни солдат королевской армии, ни полицейский агент?

— Ни тот, ни другой.

— И никакой иностранец не посещал его?

— Никто, — ответил гонд, — кроме одной женщины.

— Женщины? — живо спросил Балао-Рао.

— Да женщина, которая около трех лет странствует по Нарбадской долине.

— Кто же эта женщина?

— Не знаю, откуда она, и не могу сказать, и во всей долине никто не знает больше меня.

Подумав с минуту, Балао-Рао спросил:

— Что делает, чем занимается эта женщина?

— Ходит туда и сюда и живет единственно милостыней. Во всей долине к ней имеют суеверное уважение. Несколько раз я сам принимал ее в собственном пале. Она не говорит ни слова, и можно подумать, что она немая. По ночам она расхаживает, держа в руке зажженный смолистый факел, вследствие чего и известна под названием «Блуждающего огонька».

— Но если эта женщина знает Тандитский пал, — заметил Балао, — может ли она вернуться сюда, пока мы его занимаем, и не можем ли мы подвергнуться опасности?

— Не беспокойтесь, — ответил гонд. — Эта женщина не в своем уме, глаза не видят того, на что смотрят, уши не понимают того, что слышат, язык не умеет произнести ни одного слова.

Гонд на языке, свойственном горным индусам, нарисовал портрет «Блуждающего огонька», странного существа, хорошо известного в Нарбадской долине.

Это была женщина с бледным, все еще прекрасным лицом, но лишенным всякого выражения, так что на нем нельзя было определить ни возраста, ни происхождения, как будто ее глаза навсегда отказались от умственной жизни после какой-нибудь ужасной сцены.

Это безвредное и лишенное рассудка существо горцы приняли хорошо. Сумасшедшие для этих гондов, как и для всех диких народов, существа священные, защищаемые суеверным уважением. Поэтому «Блуждающий огонек» везде был принимаем радушно. Ни один пал не запирал перед ней двери. Ее кормили, укладывали спать, не ожидая благодарности, которую уста не могли более произносить.

Откуда взялась эта женщина? Когда явилась в Гондвану? Определить было трудно, точно так же неведомым оставалось, куда она исчезала, пропадая на несколько месяцев. Несколько раз думали, что она умерла, так долго длилось ее отсутствие, но нет, она являлась все той же, ни усталость, ни болезнь, ни лишения не могли сломить, по-видимому, такую слабую физически организацию.

Балао-Рао слушал индуса чрезвычайно внимательно, спрашивая себя, не было ли опасности в том, что «Блуждающий огонек» знала Тандитский пал и могла в него вернуться, он снова спросил гонда, знает ли он или его товарищи, где находится теперь сумасшедшая.

— Нет, — ответил гонд, — полгода уже, как никто не видел ее в долине. Может быть, она и умерла. Но если бы она и вернулась в Тандитский пал, опасаться нечего: это живая статуя. Она вас не увидит, не услышит, не будет знать, кто вы; войдет, побудет у очага день или два, потом опять зажжет свой смолистый факел и начнет бродить из дома в дом. В этом и вся ее жизнь; наконец, она давно что-то не являлась и, по всей вероятности, умерла.

Балао-Рао не счел нужным сказать об этом Нана Сахибу и скоро сам перестал приписывать этому обстоятельству важность.

Прошел месяц с их прибытия в Тандитский пал, а никто в Нарбадской долине не видел «Блуждающего огонька».

Глава шестнадцатая — «БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК»

Целый месяц с 12 марта по 12 апреля прятался в пале Нана Сахиб в надежде сбить английские власти, заставить их или оставить поиски, или пуститься по ложным следам.

Если братья не выходили днем, то их верные подвижники осматривали долину, посещали деревни и поселки, возвещали близкое появление «грозного мульти», полубогаполучеловека, и подготавливали умы к национальному восстанию.

С наступлением ночи Нана Сахиб и Балао-Рао отваживались оставлять свое убежище и даже доезжали до берегов Нарбады. Перебираясь из деревни в деревню, из пала в пал, они ожидали той минуты, когда безопасно будет проезжать по владениям раджей, подчинившихся Англии.

Притом Нана Сахиб знал, что несколько полунезависимых раджей, нетерпеливо сносивших чужеземное иго, соберутся на его зов, но в эту минуту дело шло о диком народонаселении Гондваны, которое он нашел готовым следовать за ним.

Если из осторожности он назвал себя только двум или трем могущественным начальникам, то это служило явным доказательством, что имя его увлечет несколько миллионов индусов, разместившихся на центральном нлоскогорье Индостана.

Возвращаясь в Тандитский пал, братья рассказывали друг другу о том, что слышали, видели, делали.

Минута восстания еще не настала. Необходимо было собрать горючие элементы в провинциях, соседних с Нарбадой. Из каждого города, из Бананы, Мальвы, Вунделькунда, из всего обширного Королевства Индии надо было составить громадный костер, готовый воспламениться по первому зову. Нана Сахиб хотел лично посетить бывших участников мятежа 1857 года, всех этих туземцев, которые не верили слухам о смерти грозного вождя и с минуты на минуту ожидали его появления.

Через месяц после прибытия в Тандитский пал Нана Сахиб счел возможным действовать. Благодаря сообщениям приверженцев он знал, что в первые дни власти производили самые деятельные, но безуспешные розыски. Аурангабадский рыбак, бывший пленник Нана, пал от кинжала, и, никто не мог подозревать в скромном факире могучего Данду-Пана. Через неделю слухи утихли, искатели премии в две тысячи фунтов стерлингов потеряли всякую надежду, и имя Нана Сахиба опять было предано забвению.

Набоб мог действовать лично, не боясь быть узнанным. Понемногу он начал удаляться от Тандитского пала, направляясь к северу и даже достигая северных окраин Виндхийских гор, и 12 апреля был уже в Гендире.

Там, в столице Голькарского королевства, Нана Сахиб, сохраняя строжайшее инкогнито, вступил в сношение с многочисленным сельским народонаселением, занимавшимся обрабатыванием маковых полей. Затем Нана Сахиб переехал на Бетву, приток Джамны, текущей к северу, на западной границе Бунделькунда, и 19 апреля через великолепную долину, наполненную финиковыми и манговыми деревьями, приехал в Суари.

Двадцать четвертого апреля Нана Сахиб был в Бильсе, в главном городе важного округа Мальвы. И в развалинах древнего города он начал подготовку к мятежу, которую не мог совершить в городе вновь построенном.

Двадцать седьмого апреля Нана Сахиб доехал до Ротгура близ границы королевства Панна и 30-го до развалин старого города Саигара недалеко от того места, где генерал Роз дал мятежникам кровопролитное сражение. К набобу присоединился его брат, сопровождаемый Калагани, и другие руководители мятежников. На своем совещании они обсудили предварительные действия восстания и приняли решение. Пока Нана Сахиб и Балао-Рао будут действовать на юге, их союзники должны сражаться в северных окраинах Виндхийских гор.

Прежде чем вернуться в Нарбадскую долину, братья захотели посетить королевство Панна. Под прикрытием гигантских бамбуков они отважились направиться вдоль Кена. Среди жалких рабочих, которые разрабатывают для раджи богатые алмазные рудники, было завербовано много свирепых сторонников.

«Этот раджа, — говорит Русселе, понимая, в какое положение поставило бунделькундских принцев владычество англичан, — предпочел роль богатого землевладельца роли незначительного князька».

И он действительно был богатый землевладелец. «Алмазная область», которой он владеет, простирается на тридцать километров к северу от Панна, и разработка алмазных копей, наиболее ценимых на бенарских и аллахабадских рынках, требует большего числа индусов. Но у этих несчастных, принуждаемых к самым жестоким работам и которых раджа велит казнить, как только уменьшается количество добываемых алмазов, Нана Сахиб должен был найти тысячи приверженцев, готовых умереть за независимость своей страны, и нашел.

Оттуда оба брата направились назад, к Тандитскому палу. Однако прежде чем возбудить восстание на юге, которое должно было совпасть с восстанием севера, они захотели остановиться в Бхопале. Это важный мусульманский город, оставшийся столицей исламизма в Индии.

Нана Сахиб и Балао-Рао в сопровождении двенадцати гондов приехали в Бхопал 24 мая, последний день могаребских праздников, учрежденных в честь мусульманского Нового года.

В костюмах «джоги» — угрюмых религиозных нищих — они следовали за процессией по городским улицам среди множества слонов, несших на спинах «тадзиа» — маленькие храмы в двадцать футов вышины. С этой толпой музыкантов, солдат, баядерок, молодых мужчин, переодетых женщинами, братья могли обмениваться тайным знаком, известным бывшим революционерам 1857 года.

С наступлением вечера вся эта толпа направилась к озеру, омывающему восточное предместье города. Там среди оглушительных криков, выстрелов, треска шутих, при свете тысячи факелов все эти фанатики бросили «тадзии» в озеро. Могаребские праздники кончились.

В эту минуту Нана Сахиб почувствовал чью-то руку на своем плече. Он обернулся и узнал в индусе одного из своих бывших лакнауских товарищей по оружию.

— Полковник Мунро оставил Калькутту, — пробормотал бенгалец.

— Где он?

— Вчера был в Бенаресе.

— На непальской границе. С какой целью?

— Провести там несколько месяцев.

— А потом?

— Вернуться в Бомбей.

Раздался свисток, и к Нана Сахибу проскользнул Калагани.

— Сейчас же отправляйся, догони Мунро, который едет к северу, — шепнул ему набоб. — Не отставай от него, окажи какую-нибудь услугу, если понадобится — рискуй своей жизнью; не оставляй его, прежде чем он переедет Виндхийские горы до Нарбадской долины. Тогда, но только тогда, явись дать мне знать о его присутствии.

Калагани ответил утвердительным знаком и исчез в толпе. Даже движение руки набоба было бы для него приказанием. Десять минут спустя он оставил Бхопал.

— Пора ехать, — сказал подошедший к брату Балао-Рао.

— Да, — ответил Нана Сахиб, — на рассвете нам надо быть в Тандитском пале.

— В путь.

И оба в сопровождении своих гондов пошли по северному берегу озера до одинокой хижины, где ждали их лошади.

Набоб хотел приехать в Тандитский пал до рассвета из предосторожности, и потому маленький отряд скакал во всю прыть.

Нана Сахиб и Балао-Рао не говорили друг с другом, но их занимала общая мысль. Из этой экспедиции они привезли более чем надежду — уверенность, что бесчисленные приверженцы присоединятся к ним. Центральное плоскогорье Индии было в их руках.

Но в то же время Нана Сахиб думал о счастливом случае, который выдаст ему полковника Мунро. Отныне ни одно из движений врага не укроется от набоба; рука Калагани приведет его к дикой Виндхийской стране, и там никто не может избавить его от казни, предназначенной ненавистью Нана Сахиба.

— Мунро оставил Калькутту и едет в Бомбей, — произнес Нана Сахиб брату.

— Бомбейская дорога доходит до Индийского океана! — вскричал Балао-Рао.

— На этот раз она остановится у Виндхийских гор.

Этот ответ объяснил все.

Лошадь поскакала галопом. Было пять часов утра, начинало рассветать. Нана Сахиб, Балао-Рао и их спутники приехали к бурному ложу Надзура, которое вело к палу.

Все было спокойно, как вдруг раздался выстрел и за ним несколько других. Послышались крики:

— Ура, ура! Вперед!

На возвышенности пала показался офицер, а за ним полсотни солдат королевской армии.

— Стреляй! Всех положим на месте! — снова раздался крик. Второй залп был направлен почти в упор в группу гондов, окружавших Нана Сахиба и его брата. Пало пять или шесть индусов; другие или нырнули в Надзур, или исчезли под первыми деревьями леса.

— Нана Сахиб! Нана Сахиб! — закричали англичане, войдя в узкий овраг.

Тогда один из тех, кто был сражен смертельно, приподнялся и протянул к ним руку.

— Смерть завоевателям! — прохрипел он и упал без движения.

— Это Нана Сахиб? — спросил офицер, приближаясь к трупу.

— Он, — ответили солдаты из отряда, которые стояли в Канпурском гарнизоне и хорошо знали набоба.

— Теперь за другими! — закричал офицер.

И весь отряд кинулся в лес в погоню за гондами.

Как только он исчез, на утесе пала показалась тень. Это была «Блуждающий огонек», закутанная в длинный плащ, стянутый у пояса шнурком. Накануне вечером эта сумасшедшая была бессознательной проводницей английского офицера и его солдат. Вернувшись в долину накануне, она машинально шла к Тандитскому палу, влекомая каким-то инстинктом. Но на этот раз странное существо, которое до сих пор считалось немой, произнесло имя.

— Нана Сахиб! Нана Сахиб! — повторила она, как будто образ набоба явился в ее памяти по какой-то необъяснимой причине.

Это имя заставило офицера вздрогнуть, и он не отставал от сумасшедшей, которая, по-видимому, не видела ни его, ни солдат, которые следовали за ней до пала. Офицер принял необходимые меры и велел до рассвета выставить посты у реки. Когда Нана Сахиб и его гонды вошли в поток, он встретил их залпом, который многих оставил на месте, и в том числе главу синайского мятежа.

Такова была схватка, о которой телеграф в тот же день сообщил губернатору бомбейской провинции. Телеграмма эта распространилась по всему полуострову, газеты перепечатали ее, и таким образом полковник Мунро мог узнать об этом 26 мая в аллахабадской газете.

На этот раз нельзя было сомневаться в смерти Нана Сахиба.

Между тем сумасшедшая, оставив пал, шла к Надзуру. Она достигла места, где лежали трупы, и остановилась перед тем, кого узнали лакнауские солдаты. Искаженное лицо мертвеца как будто еще угрожало.

Сумасшедшая встала на колени, положила руки на труп, пробитый несколькими пулями. Она долго смотрела на мертвеца, потом приподнялась, покачала головой и медленно пошла по берегу Надзура.

«Блуждающий огонек» снова впала в свое обычное равнодушие, и ее уста более не повторяли проклятого имени Нана Сахиба.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая — НАША САНИТАРНАЯ СТАНЦИЯ

«Неисоизмеримые творения»! Это бесподобное выражение, употребленное минералогом Гаем для определения американских Анд, было бы справедливее применить к Гималайской цепи, которую человек не имеет еще возможности измерить с математической точностью.

Такое чувство испытывал я при виде этой несравненной области, среди которой полковник Мунро, капитан Год, Банкс и я должны были провести несколько недель.

— Не только горы эти несоизмеримы, — сказал наш инженер, — но и вершина их должна считаться недоступной, так как человеческий организм не может вынести подобной высоты.

Преграда из первобытных скал длиной в две тысячи пятьсот километров от семьдесят второго до девяносто пятого меридиана покрывает две провинции — Агру и Калькутту, два королевства — Бутан и Непал — цепь гор, средняя высота которой на треть выше вершины Монблана. Она обнимает три разных пояса: первый в пять тысяч футов вышины, дающий жатву пшеницы зимой, жатву риса летом; второй — от пяти до девяти тысяч футов, где снег тает весной, третий — от пяти до девяти тысяч футов, покрыт толстым слоем льда, не тающим даже в теплое время года. Одиннадцать проходов прорезывают эту грандиозную выпуклость земного шара, на двадцать тысяч футов высоты, беспрестанно подвергаясь падению лавин. Проходы эти дозволяют пробраться из Индии в Тибет только ценой чрезвычайных затруднений, над этим хребтом — то округленном большими куполами, то плоским, как Столовая гора на мысе Доброй Надежды, высятся семь или восемь острых пиков, доходящих над истоками Когры, Джамны, Ганга, Дукиа и Канченджанга до семи тысяч метров, Диодунга до восьми тысяч, Давалагира до восьми тысяч пятисот, Чамулари до восьми тысяч семисот и гора Эверест до девяти тысяч; с вершины последней наблюдатель пробегает окружность, равную целой Франции, — таково это колоссальное возвышение, на крайних вершинах которого, может быть, не будет никогда ступать нога самых смелых путешественников и которые называются Гималайскими горами!

Первые уступы этих гигантских пропилен густо покрыты лесом. Там еще встречаются различные представители богатого семейства пальм, в верхнем поясе уступающие место обширным дубовым, кипарисовым и сосновым лесам, роскошным чащам бамбуков и травянистых растений.

Банкс, объяснивший нам все эти подробности, сообщил также, что если нижняя линия снегов спускается на четыре тысячи метров на индостанском склоне, то на тибетском возвышается на шесть тысяч, вследствие того что пары, нагоняемые южными ветрами, останавливают громадные преграды. Вот почему на другой стороне деревни могли раскинуться на высоте пятнадцати тысяч футов над уровнем моря среди полей ячменя и великолепных лугов. Если верить туземцам, эти пастбища трава может покрыть в одну ночь.

В среднем поясе пернатых представляют павлины, куропатки, фазаны, дрофы и перепелки; в громадном количестве встречаются козы и бараны. В верхнем поясе можно встретить только серн, кабанов, диких кошек, и одиноко парит орел над редкой растительностью, представляющей смиренные образцы арктической флоры.

Но не это прельщало капитана Года. Чтобы продолжать ремесло охотника за домашнею дичью, этому немвроду не было нужды приезжать в Гималайскую область. К счастью, тут не было недостатка в плотоядных, достойных его энфильдского ружья и разрывных пуль.

Действительно, у подножия первых уступов хребта простирается нижний пояс, который индусы называют поясом Тарриани. Эта длинная покатая равнина от семи до восьми километров ширины, сырая, теплая, с темной растительностью, покрытая густыми лесами, в которых хищные звери любят искать убежище.

Таким образом, было вероятно, что капитан Год посетит нижние уступы Гималайских гор охотнее, чем верхние пояса. Там даже после путешественника Виктора Жакмона необходимо сделать важные географические открытия.

— В таком случае этот огромный хребет известен не вполне? — спросил я Банкса.

— И далеко не вполне, — ответил инженер, — Гималайские горы — это нечто вроде маленькой планеты, приклеившейся к нашему земному шару и охраняющей свою тайну.

— Однако ее посещали и осматривали насколько возможно, — заметил я.

— Положим, в путешественниках к Гималайским горам недостатка не было. Многие из них после значительных трудов показали подробное орографическое расположение этой возвышенности. Тем не менее, друзья мои, точная вышина главных пиков подала повод к бесчисленным поправкам. Прежде Давалагири был царем всей цепи; затем, после новых измерений, они должны были уступить свое первенство Канченджанге, которую теперь заменила гора Эверест. До сих пор эта последняя превосходила своих соперниц. Однако, по словам китайцев, не были еще применены точные методы европейских геометров — и недалек тот день, когда она превзойдет гору Эверест и не на Гималайских горах придется уже отыскивать самую высокую точку на земном шаре. А каким образом добиться этого, не поставив барометра на крайней точке этих почти недоступных пиков? А этого сделать еще не могли.

— Но сделают, — вмешался капитан Год, — я думаю, со временем будут направлены экспедиции на Южный и Северный полюс.

— По всей вероятности.

— Путешествие в последние глубины океана.

— Очевидно.

— Путешествие к центру земли!

— Браво, Год!

— Так будет все сделано! — прибавил я.

— Даже и путешествие в каждую планету солнечного мира! — ответил капитан Год, которого ничто уже не останавливало.

— Нет, капитан, — возразил я. — Человек, простой житель земли, не может переступить за ее границы! Но если он прикован к своей коре, то может проникнуть во все ее тайны.

— Может и должен, — подтвердил Банкс. — Все, что заключается в границе возможного, должно быть и будет исполнено.

Потом, когда человеку нечего уже будет узнавать на том шаре, на котором он обитает…

— …он исчезнет вместе со сфероидом, который не будет иметь для него более тайн, — ответил капитан Год.

— Совсем нет! — возразил Банкс. — Он будет пользоваться им как властелин и извлечет из него наилучшую пользу. Но, друг Год, так как мы находимся в Гималайской области, я укажу вам, между прочим, на любопытное открытие, которое, конечно, вас заинтересует.

— О чем идет дело, Банкс?

— В рассказе о своих путешествиях миссионер Гюк говорит об одном странном дереве, которое в Тибете называют «деревом с десятью тысячами изображений». По индостанской легенде, Тонг-Кабак, преобразователь буддийской религии, был превращен в дерево через несколько тысяч лет после того, как то же самое случилось с Филимоном, Бавкидой, Дафной, этими любопытными растительными существами мифологической флоры. Волосы Тонга-Кабака сделались листьями этого священного дерева, и миссионер уверяет, что видел собственными глазами на этих листьях тибетские буквы, ясно образуемые их жилками.

— Дерево с печатными листьями!

— И на которых читаются самые нравственные нравоучения, — ответил инженер.

— Это стоит проверки.

— Проверяйте, друзья мои, если эти деревья существуют в южной части Тибета, то они должны также существовать в верхнем поясе, на южном склоне Гималайских гор. Итак, во время ваших экскурсий, ищите этого, как бы правильнее выразиться, «нравоучителя»…

— Вот уж нет! — ответил капитан Год, я приехал сюда охотиться и ничего не выиграю в ремесле ходока по горам.

— Хорошо, друг Год! — сказал Банкс. — Такой смельчак, как вы, поднимется хоть сколько-нибудь на эту цепь.

— Никогда! — вскричал капитан.

— Почему же?

— Я отказываюсь лазить.

— С которых пор?

— С тех пор, как двадцатый раз рискнул своей жизнью. В Бутанском королевстве я успел добраться до вершины Врожеля. Говорили, что никто не ступал на вершину этого пика, и этим задели мое самолюбие! Наконец, после тысячи опасностей я добираюсь до вершины и, к крайнему разочарованию, читаю там следующие слова: «Дюран, дантист, 14, Комартенская улица, Париж»! С тех пор у меня отбили охоту лазить.

Надо признаться, что, рассказывая нам об этой неудаче, капитан Год делал такую смешную гримасу, что трудно было не хохотать от чистого сердца.

Я несколько раз говорил о санитарных станциях полуострова. Эти станции в горах посещаются летом капиталистами, чиновниками, индийскими негоциантами, страдающими в равнине от знойного каникулярного времени.

Сперва надо назвать Симлу, находящуюся на тридцать первой параллели, а к западу на семьдесят пятом меридиане. Это маленький уголок Швейцарии со своими потоками, ручьями домиками, приятно расположенными под тенью кедров и сосен, на две тысячи метров над уровнем моря.

После Симлы я назову Даржилинг с белыми домиками, над которыми возвышается Канченджанга на пятьсот километров к северу от Калькутты и на две тысячи триста метров высоты, около восемьдесят шестого градуса широты — местоположение вполне восхитительное. Другие санитарные станции также основаны в различных трактах Гималайской цепи.

Теперь же к этим свежим и здоровым станциям, как бы вызванным жгучим климатом Индии, следует прибавить наш паровой дом, представляющий весь комфорт самых роскошных жилищ на полуострове.

Место выбрано было благоразумно. Дорога в нижней части гор разделяется на этой высоте и связывает несколько местечек, разбросанных к востоку и западу. Ближайшая из этих деревень находится в пяти милях от парового дома и занята гостеприимными горцами, выкармливающими коз и баранов, возделывающими богатые поля пшеницы и ячменя.

С содействием нашей прислуги, под надзором Банкса потребовалось только несколько часов, чтобы устроить кочевье, в котором мы должны были жить недель шесть или семь. Одна из передних гор отделилась от причудливых звеньев, поддерживающих громадную цепь Гималайских гор, и дала нам хорошенькую площадку длиной в одну милю и шириной в полмили. Ее покрывал густой ковер невысокой, плотной, душистой травы, усыпанной фиалками. Кусты рододендронов, величиной с маленькие дубы, естественные клумбы камелий производили очаровательный эффект.

Групп двенадцать великолепных деревьев разминулось на этой площадке, как будто отделясь от громадного леса, который «унизывает склоны передней главы и поднимается на соседние отроги на высоту шестисот метров. Кедры, дубы, панданусы с длинными листьями, буки, клен смешиваются с бананами, бамбуками, магнолиями, рожковым деревом, японскими фигами. Некоторые из этих гигантов расстилают свои последние ветви более чем на сто футов над землей. Паровой дом очень кстати дополнил пейзаж.

Крутые кровли его двух пагод удачно согласовались с этими разнообразными ветвями и листьями. Колеса исчезали в чаще зелени и листьев. Ничто не обнаруживало подвижной дом, а осталось только оседлое жилище, как будто выстроенное на земле, с тем чтобы оставаться неподвижным. За серебристыми извилинами потока, протекающего с правой стороны картины по склону переднего уступа, можно следить на протяжении нескольких миль; поток этот образует природный бассейн, излишек воды которого течет ручьем по лугу и шумным каскадом падает в бездну, глубина которой ускользает от глаз.

Вот каким образом был расположен паровой дом для большего удобства всех его жителей. Если стать на площадке переднего хребта, можно видеть, как паровой дом возвышается над другими вершинами, менее высокими в нижней части Гималайских гор, спускающимися до равнины гигантскими уступами. Расстояние позволяет окинуть глазом эту равнину во всей ее совокупности.

С правой стороны парового дома, с веранды из боковых окон гостиной, столовой и были видны высокие кедры, темные силуэты которых выделялись на фоне высокой цепи гор, усыпанной вечным снегом.

Левая сторона парового дома прислонена к огромной гранитной скале, позлащенной солнцем. Эта скала и своей странной формой, и своим темным цветом напоминает гигантские каменные пудинги, о которых говорит Руссель в своем путешествии по Южной Индии. Это жилище, предоставленное сержанту Мак-Нейлю и его товарищам, видно только сбоку. Оно поставлено за двадцать шагов от главного жилища как прибавление к какой-нибудь более важной пагоде. Из крыши, венчающей его, виднеется небольшая струя синеватого дыма, выходящая из кухни Паразара. Левее группа деревьев, едва отделившихся от леса, идет по западному склону и образует боковой план этого пейзажа.

В глубине между двумя жилищами высится гигантский мастодонт. Это наш стальной гигант, поставленный под большими панданусами. Своим приподнятым хоботом слон будто щиплет верхние листья. Но он стоит на одном месте. Он отдыхает, хотя не имеет никакой надобности в отдыхе. Неподвижный сторож парового дома, как огромное допотопное животное, защищал вход у дороги, по которой он втащил эту подвижную деревушку.

Как ни колоссален наш слон, на фоне гранитной глыбы, из которой легко можно было бы сделать тысячу таких слонов, он выглядит, как муха на фасаде собора.

Иногда верхние вершины и средний хребет цепи исчезают из глаз наблюдателя. Это густые пары, пробегающие по среднему поясу Гималайских гор, заволакивают всю его верхнюю часть. Пейзаж делается меньше, и тогда по оптическому обману как будто и жилища, и деревья, и соседние вершины, и даже сам стальной гигант становятся меньше.

Иногда гонимые влажными ветрами облака довольно низко расстилаются над площадкой. Глаз видит тогда только волнистое море туч, и солнце вызывает на их поверхности удивительную игру света. И сверху, и снизу горизонт исчезает, и мы точно переносимся за пределы земли в какую-нибудь воздушную область.

Но погода меняется; северный ветер, устремляясь в бреши цепи, разгоняет весь этот туман, море паров сгущается, равнина поднимается до южного горизонта, великолепные очертания Гималайских гор снова виднеются на очищенном небе, рамка картины принимает свою нормальную величину и взор, ничем уже не ограничиваемый, схватывает все подробности панорамы на горизонте в шестьдесят миль.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (Пока оценок нет)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Жюль Верн — Паровой дом":

Отзывы о сказке / рассказе:

Читать сказку "Жюль Верн — Паровой дом" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.