Иван Шмелев — Забавное приключение: Рассказ

I

С имением дело наконец выяснилось. Генеральша ответила, что, потеряв на войне сына, она уже не в силах вести хозяйство и готова продать; что ей только и остается тихая келья и нужно теперь же получить десять тысяч, чтобы не упустить домик в монастыре, а то могут и пере-бить. Поэтому пусть ей сейчас же телеграфируют, а то набивается Провотархов.

Карасев пробежал эти пустяки, ища главного — сколь-ко просит, нашел, что согласна за сорок тысяч, назвал генеральшу дурой и решил сегодня же ехать и кончить. Одного лесу было тысяч на пятьдесят. А главное — рядом с его заводом.

С войной ему повезло. Захиревший заводик теперь был завален заказами на подковы, гвозди, грызла и стремена. Со свояком, москательщиком, скупил он на последние десять тысяч, заложив женин дом, подвернувшуюся партию индиго, а через год продал за полтораста. С Бритым, который раньше торговал книгами, вовремя ухватил сапожные гвозди, а там подошли подошва и олово, кноп-ка и нафталин и, наконец, чудесный дом-особняк, недавно отстроенный немцем Граббе, бросившим все дела на биржевого зайца.

Позвонив какому-то Николаю хватать у Павлушкина всю муру и телеграфировать «саратовскому болвану» зуба-ми держаться и не выпускать ни за какие деньги; отдав еще невнятные приказания, в которых только и было по-нятно, что — «напильниками меня зарезали» да — «этой сталью я ему морду утру»,— Карасев приказал готовить автомобиль в дорогу.

После недели дождей с утра засияло солнце: в такую погоду было приятно покатить за город по хорошему делу. Глядя на яркий газон палисадника, с красными астра-ми в черных клумбах, Карасев вспомнил, что надо по-слать денег жене в Алупку и написать, чтобы не торопилась и жарилась с ребятами на солнце. «Да и ей надо завезти,— подумал он про Зойку, которую отыскал в Екатеринославе, в летнем саду, и вывез в Москву, обещая устроить в оперетке,— ждет, шельма…» Увидал в зеркале свое круглое, красное, как титовское яблоко, лицо с раздувшимися щеками и пошел в ванную принять душ. Так присоветовал ему англичанин Куст, славный парень, с ко-торым сделали они дельце на соде: в тридцать два года нельзя позволять «такой пуз». Раза три звонил телефон, пока он возился в ванной, и он всякий раз вызывал к себе горничную Машу, фыркавшую за дверью:

— Кто еще там?..

— Да все ваша.

На новый звонок он подбежал к телефону, в просты-не, сказал, что выкупался сейчас, как скворец, посоветовал и ей пополоскаться и заявил, что сегодня у него дельце «а-ля карман» и ехать на Дмитровку ему никак не придется. Она настаивала, чтобы непременно заехал к ней.

— Нет, дудки-с!

Она, конечно, требовала денег. За три месяца эта первая содержанка стоила ему тысяч двенадцать, но он утешал себя, что у всех, с кем делал дела, были и более дорогие. А теперь кто же считает на тысячи! Да и должно же чего-нибудь стоить иметь такую: двадцатилетка, краса-вица, и такой голос, что компания в Яре, где ужинал вче-ра миллионер Сандуков, директор четырех банков, выслала своего лазутчика, маклера Залетайкина, и просила объединиться, чтобы выразить восхищение. И не двенадцати тысяч стоило, когда он, на глазах Сандукова и важного путейского чина, усадил Зойку в автомобиль, плотно сел ря-дом, а те гнались за ними до самой квартиры Зойкиной, куда и были приглашены для встречи зари с балкона на восьмом этаже. Это было приятно, но и немного тревожно, как бы не перехватили Зойку. Но было и важно, что теперь будет обеспечен кредит.

Он принялся за кофе — прежде он пил чай с калача-ми— и намазывал маслом поджаренные хлебцы. Этому научил его Бритый, с которым покупал гвозди. И пока пил кофе, по телефону свалилось семнадцать тысяч. При-казав выписать в синий пакет три тысячи, он выругал стервецом кого-то и пообещал, задрожав щеками, что вся станция полетит к черту:

— Я вчера с таким персончиком ужинал, что у них все ноги поотымаются, у чертей!

Пробил час. Шофер подал тройной хрипящий гудок, похожий на свиной кашель. Маша приготовила чемодан и плед и спросила, когда ожидать домой.

— К ночи буду.

Он сунул в бумажник пачку петровок — на десять ты-сяч, задаток для генеральши: чего баба понимает в чеках! — прибавил тысячу сотенными — для шельмы, надел походную, как он называл, куртку боевого цвета, покроя «френч», с клапанами и кармашками, высокие сапоги и крутого сукна спортсменскую кепку, с большими консервами, и стал похож на автомобилиста с плаката.

II

Во дворе, на боковом подъезде, он не без удовольствия оглянул промытый дождями широкий асфальт, за-литый солнцем и совершенно серый теперь, с парой сыроватых полос в елочку, от автомобиля, гараж из бурого камня, похожий на пещеру, и, наконец, машину. Машина была — шестидесятисильный «фиат», гоночная, приземистая и длинная, похожая на торпеду, с приятным овальцем, как у ковша,— где садятся,— и мягкой окраски лакированного ореха. Это была вторая машина, сменившая малосильную каретку. Теперь и эта «калоша» не нравилась и доживала последние дни,— вот только придет из Англии. Худощекий шофер, похожий на мальчика-англичанина, в кожаной куртке, строго сидел с кулаками на рулевом колесе, готовый хоть на край света.

— На завод, к пяти…— бросил ему Карасев, грузно входя в машину и защелкиваясь с треском.

Он надел виксатиновое гороховое пальто, натянул кепку и погрузился по самые плечи в ковш.

Кашлянув раза два, вынырнула машина из ворот на почтительно козырявшего городового, вильнула и завертелась по переулкам. С Мясницкой повернули на бульвары и остановились у десятиэтажного дома: надо было завезти Зойке деньги.

Карасев поднялся в восьмой этаж и застал Зойку за ко-фе. Она порхнула к нему и кинула ему на плечи тонкие руки, выюркнувшие из кружев.

— А Сандуков уже был у меня с визитом! Слышишь, его сигара…

Она плутовато заглянула в нахмурившееся лицо Карасева и закрыла ему рот его же щеками.

— Но какого черта этот самовар шляется! — сердито сказал он, высвобождая губы.

Она наивно вскинула брови:

— Самовар… вот прелесть! За город ты?! Я еду с то-бой!— захлопала она в ладоши, давая ему розовые пальцы-коротышки, которые он называл — «ляпульки».

— Я на завод, по делу…— сказал Карасев, хмурясь.— Больше ста верст.

— И сегодня вернемся?! Нет, я еду!

Это значит — лететь, как птица, как на гонке.

— Только с тобой и ни с кем больше! Это ему понравилось.

— Сегодня мы поедем с кузнечиком! — сказала она загадочно, ускользнула от его рук и крикнула: — Одеваться.

А он занялся хозяйством: достал из буфета коньяк и флакон ликера, положил в чемодан и позвонил Елисееву, чтобы немедленно приготовили «компактный дорожный завтрак». Потом терпеливо шагал и думал: как, одна-ко, быстро натаскала она всякого мусора! теперь жалуется, что тесно. Шелесты и каблучки за дверью, стук флаконов и скачущие словечки — «да скорей лее, скорей… где же перчатки… застегни на верхние пуговки… почему складки?» — все это приятно щекотало. Он прислушивался и мурлыкал. Потрогал фигурку голого мальчика, куп-ленного за двести рублей,— «это будет наш мальчик»,— сказала Зойка,— и нетерпеливо постучал пальцем в последнюю клавишу новенького пианино, вспомнив при этом, что за пианино заплачено тысяча двести, за этот ко-вер пятьсот, за тигровую шкуру — не настоящую, но кто разберет! — триста.

— Сейчас! — крикнула Зойка, и лицо Карасева засияло: распахнулась портьера, и выпорхнула женщина-кузнечик.

Она была вся зеленая, до рези в глазах, новая и… босая. Так ему показалось. На ней были высокие, до колен, башмачки розовой лайки. Это был не прежний «святой чертенок»: это был кузнечик с головкой женщины, дразнивший его яркой окраской рта» и тонко тронутыми на-водкой прелестными синими глазами.

Она чуть приподняла юбку и качнула ногой.

— Нравится?..— спросила она задорно и упорхнула в переднюю.

В лифте он крепко, до писка, прижал ее и назвал сливочным зайчиком, а она шепнула:

— А к ночи ко мне?..

И так кивнула, дразня ресницами, что Карасев почувствовал себя счастливцем, что имеет такую женщину. Удачно случился тогда в Екатеринославе!

И швейцар, распахнувший парадное, и господин почтенного вида, с портфелем, и даже шофер — все смотре-ли, как эта зеленая женщина порхнула в автомобиль. Все дивились ее стройным ногам в тугой розоватой лайке, по-чти дб колен открытым зеленой юбкой, тонкой и воль-ной, как ночная сорочка. Ее прикрывало коротенькое манто, последней модели, прибывшее из Парижа морем; а шляпка-каскетка, с серой птичкой в полете, придавала ей очаровательный вид кузнечика-женщины, тонкой, лег-кой и цепкой. Она вошла в лакированный ковш машины и погрузилась по шейку, будто в теплую ванну. Грузно опустился к ней Карасев.

— Сейчас половина третьего,— сказал он шоферу.— К семи чтобы на заводе.

III

По дороге они захватили «компактный дорожный зав-трак», тростниковый баульчик в ремнях, изобретение Карасева, которым он так гордился. Тут было легкое и пита-тельное, на полсотни, перенятое от англичанина Куста вместе со словом «брефест», которое Карасев насмешливо переделал в «брей-хвост».

Вынесло на шоссе — и открылся синий простор в позолоте первых осенних дней, в свежем ветре. Солнцем слепило с прудков и луж;, радовало красной тряпкой на прясле, золотой березкой на бугорке, новой зеленой крышей. Швыряло в лицо дымком, прелью подбежавшей к дороге рощи; то вдруг охватывало весной, слабым запахом пер-вой луговой травки с солнечного откоса, то полыхало душно тяжким жаром машины. Машина пела. Под кулаками настороженного шофера мягко заносилась она на за-воротах, рокотала по мостикам, выбрасывая из-под колес пожранное пространство. Далеко выщелкивала, словно из пистолета, кремни, жвакала в редких лужах, секла их, как бичами, сверлила рвущуюся к ней даль, раз и раз отшвыривая камни-версты, тревожа дремлющие деревни, взметая стайки грачей.

— Ах! — крикнула задохнувшаяся в бешеном лете Зойка.

— Ходу! — заревел Карасев, перегнулся к бурому затылку шофера и поднял щиток от ветра.

Вытолкнуло броском, и теперь новая песня сверлила воздух. И уже не разобрать было, столб ли летит, дерево ли, или перила моста. Подымались из-за бугров столбы и проваливались назад, наплывали золотые рощи и бежали, как сумасшедшие, чтобы сгинуть. Мигали искорками оконца, чернели шапки,— стога ли, избы ли,— не видать.

— Свежо-о?! — крикнул Карасев Зойке в лицо, чмокнул и прикрыл пледом.— Дудуська-а!..

Слова срывались и уносились ветром.

Карасев осел и уперся кулаками в сиденье, чувствуя подымающее, победное, страшную силу, словно это он сам — эта бешеная машина и нет ему никаких пределов. Увидал, как треплется выбившаяся черная прядка волос, увидал побледневшее под тонкой окраской лицо, совсем мальчишеское теперь, глянувшие на него, полные задора, о глаза, крепко сжал маленькую руку и подумал сладко: вот оно, счастье!

— Ходу!!

Встречный возок полетел в канаву. Задом наскакал и провалился солдат на лошадке, в шинели горбом, с зелеными шарами сена в сетках. Миг один мчалась собака сбоку. Выкатился на горке и поклонился им белый дом запустевшей почтовой станции в старых ветлах, с черным узеньким орлецом. За версту закашлял и заревел гудок: переходило дорогу стадо. Пришлось сбавить ходу и остановиться совсем. Шершавые коровенки, с провалинами у крестцов, словно одурели от хрипучего кашля гудка и сердитого клокотанья зверя и крутились, задрав хвосты. Пастушонок, в шапке стожком, щелкал кнутом и прыгал. Черные овцы тыкались мордочками в колеса и перебирали копытцами.

— Гони к чертям!

А тут отделился от кучи щебня старик пастух, в полу-шубке и продавленном котелке; уставился иконным ли-ком на Карасева и попросил на табак.

— Гони чертово стадо! — крикнул на него Карасев, за-дрожав щеками.

— Чертово-то без ног бегает, черта возит…— сердито сказал пастух и пронзительно засвистал в пальцы.

Выехали,— и только теперь Карасев заметил, как пусто в полях и на дороге и как тихо. И еще заметил, что уже не под синим небом едут они, что нет солнца и засвежело и засинело впереди, справа.

— Я совсем замерзаю…— кисло сказала Зойка.— Ничего интересного…

— Еще бы, ты в лоскутах каких-то… моды ваши. Стой, запасной вынуть!

Карасев поднял сиденье, но запасного плаща не оказалось. Он обругал шофера болваном и получше укутал Зойку.

— Теперь скоро.

— И почему без верха! Предпочитаю каретку…

— Это гоночная машина… портить фасон! Да и не думал, что тебе вздумается ехать.

— Не знаю уж, кому вздумалось! — сказала она капризно.— Ваши затеи все.

От синевы справа сильней наливало ветром, и по се-рой полосе было видно, что там идет дождь.

— При чем тут мои затеи! — ворчнул Карасев, чувствуя на лице первые брызги.

— Ах, оставьте!

У ней покраснели глаза и заслезились.

— Ходу!

Опять неслись по пустой дороге, словно чем дальше — меньше и меньше было людской жизни. Не было деревень или не видно их было в беге. Низиной пошла дорога, с кусточками по болотцам, чернеющими стенами лесов вдали, за пеленою дождя.

— Как бы не перехватил, черт…— забеспокоился Карасев, вспомнив по лесу о Провотархове.— Надо было телеграфировать! Да или нет? — загадал он Зойке.

— Ах, отстаньте… Ну да, да! Она знала эту его привычку.

Он успокоился и принялся мечтать, как сейчас, перекусив на заводе, махнет к генеральше и закрепится. Теперь-то и закрепляться. Верно говорил Бритый — конъюнктура! И профессора говорят, что конъюнктура. Пройдет год-другой, и кончится эта… конъюнктура. И уж не до-ждаться такой растряски. И задумался под напев мотора: по именьям да по лесам надо; стройка большая будет, как накорежили! Вытащил записную книжку и пометил.

— Что ты записываешь? — полюбопытствовала Зойка.

— А чтобы Зойке потеплей было…— наклонился он к ней и крикнул в ухо такое, что она сделала большие глаза и назвала бесстыжим.

— Ужо поговорим! — крикнул он в душивший его ветер, а ей послышалось: «В Рим!» — и она крикнула:

— Поедем в Рим?! да?!

— К черту на рога! — во весь дух крикнул он и хлопнул шофера по плечу: — Ходу! предельную!!

Шофер отмахнул затылком — весь ход! Теперь это был не ход, а свист и мельканье. Крутилось и мчалось все, а что — не видно. Острой сечкой било в лицо дождем. Сизое впереди было уже — вот, и дали пропали в мути. И только хотел Карасев крикнуть — ходу! — дрогнуло и осело под ним. Шофер взял в тормоза и уверенно свел до останова.

Лопнуло колесо под Карасевым.

Шофер молча вылез, молча достал из ящика инструменты и полез чиниться.

— Ужасно хочется есть…— сказала Зойка.— Должно быть, я промочила ноги.

Сильней и сильней сек дождь, и струйки стекали в ковш, напитывая войлочную подстилку. Уныло кричали кружившиеся в дожде грачи и галки.

— Ничего, с нами коньячок есть. На заводе согреемся.

Карасев представил себе пылающую печку. Можно и ночевать, а подумают там чего — черт с ними! — пола-скал он глазами Зойку. Ветер упал, и теперь поливало настойчиво. Попадало за воротник, и пришлось поднять капюшон.

— Ой-ой-ой… — истерично засмеялась Зойка. — Ужас-но ты похож на моржа!

— А ты на кого похожа!

Она топотала, кончик носа у ней покраснел, а подкраска смазалась и открыла пятнышки на щеках. Карасев хмуро взглянул на нее, и ее лицо теперь показалось самым обыкновенным, как у горничной Маши.

— Ну, скоро ты там?! — крикнул он распластавшемуся на серой грязи шоферу.

— Выдумали катать в какой-то калоше! Только мальчишкам ездить в ваших коробчонках…

— Эта «коробчонка» стоит восемнадцать тысяч! — обидчиво сказал Карасев.— Ее и сандуковская не накроет.

— О господи… Да у него салон, спать можно!

— Только о постелях и думаете…

— Ах, вот что!..

Она толкнула его и хотела сойти, но он ухватил ее и посадил силой.

— Нечего дуру строить… погляди на себя!

Она поглядела на лужи, в которых плясали серые пузыри, и закусила губы. А тут подошел мурластый стран-ник с клеенчатой сумкой за плечами, пытливо приглядел-ся и попросил басом:

— Капните пятачишко, господа аристократы…

Карасев поглядел свирепо в прыщавое лицо в жирных космах, плюнул и обругал дармоедом.

— Еще потягаюсь, кто дармоедней…— сказал стран-ник и тоже плюнул.— Мочиться вам сорок дней, сорок ночей!

Шофер уныло сказал — готово, прыгнул, и опять стал сечь дождь. Карасев злился: давно бы уже был у генеральши!

— Чего болтал тебе Сандуков?

Зойка вызывающе повела мокрыми глазами, с собрав-шейся к носу синевой карандашика, поджала тонкие губы и крикнула:

— Это еще что?!

— А вот знать желаю! Чего этот толсторожий тебе хрипел?

Она посмотрела на него, как на грязь. Летевшие спереди брызги сменились грязью, и в Карасева ляпнуло целым комом. Теперь хлестало со всех сторон, пороло до-ждем, лепило. Машина бешено заносилась в заворотах, выла и скрежетала. Они осели в ковше, уцепившись за петли. Мчало, не давая дышать и крикнуть.

— Тише!..— пытался Карасев крикнуть, но шофер не слыхал за ветром.

И вдруг загремело, словно застучали железные кузнецы, шофер ахнул и перевел скорость. Рыкнуло, резко толкнуло, и машина остановилась.

— Что еще?!

Стояли в низине, у мосточка. Шофер спрыгнул, словно хотел убежать, сорвал капот с машины и сунул голову.

— Какого еще черта…

— Ехать дальше нельзя…— объявил шофер, дернул шеей и высморкался в пальцы.

— Почему нельзя?! — крикнул Карасев, грузно поды-маясь в ковше.

Шофер опять юркнул головой, по локоть запустил в картер руку, пошарил и показал что-то на ладони:

— Баббит…

— Что это?! — спросил Карасев, косясь на блестящие кусочки.

— Баббит…— растерянно повторил шофер.

— Так исправляй, черт возьми!

Шофер только пожал плечами. Перегрелись подшипники, и баббит растекся… Надо тащить лошадьми… Засорилась масленка и не подавала масло… Перегрелись подшипники, и баббит растекся…

— Значит, совсем болван?!

И опять повторял шофер, что ехать никак нельзя, объ-яснял про подшипники и опять повторил — баббит. А тут наползла густая, как дым, туча, закрыла белое небо и полила потоки.

— У меня лужа под ногами! — крикнула Зойка.— Вот ваша проклятая ловушка!..

Дело было совсем плохо. Она промокла, сидела с зеленоватым лицом и подрагивала губами. Ее шапочка с птичкой съехала набок, и птичка висела вниз головой, распушив перышки.

— Вот…— сказал Карасев растерянно,— придется идти пешком.

Она взглянула на него с ненавистью. Ее губки, умевшие так впиваться, чуть вывернутые в уголках, потеряли всю кровь и подернулись пленочками, и стала она похожа на больную и скучную, будничную портнишку. Они начали говорить колкости, злить и обвинять друг дружку:

— Мало иметь машину, надо уметь ею пользоваться!..

— Надо уметь одеваться, когда едут в дорогу, а не наворачивать тряпчонок, в которых таскаются по бульварам! Знайте свое дело и не суйтесь!

Карасев вылез из машины.

— Я вам докладывал, где брать масло…— плаксиво сказал шофер.— Я вам докладывал, жульническое пошло масло…

Карасев поднес красный крутой кулак к его носу и потыкал:

— Я тебе доложу! Там где-нибудь поездишь… там тебе будет масло!

Надо было выпутываться. До завода оставалось верст двадцать, до ближайшей деревни — Труски или Хруски — верст восемь. Место было унылое. По сторонам тянулось болото в осинничке. Вперед уходил подъем, и на нем темнел лес. Карасев знал, что здесь начинается княжеское имение, где он прошлой зимой был на волчьей облаце, потом Хруски или Труски, потом Кустово и имение генеральши.

— Придется пешком. В Хрусках возьмем лошадей…

— Никуда не пойду! — крикнула из-под пледа Зойка. Шофер предложил добежать до деревни и пригнать

телегу. Карасев подумал.

— Постой… Какого черта нам на дожде! Там еловый лес на горе? а здесь мы останавливались недавно…

— Так точно-с,— сказал шофер.— Пили из речки.

Теперь было ясно. Если подняться к лесу, с дороги видна сторожка, где останавливались у Никиты, на облаве.

— Останешься при машине,— сказал Карасев шоферу,— а мы дойдем до сторожки и возьмем лошадей. А за машиной пришлю с завода.

Пока стояли, начинали сгущаться сумерки. Черный лес на бугре едва маячил. Даже кустики на болоте затягивало мутью.

— Вылезай,— сказал.— Там обсохнем.

Зойка покорно вылезла из машины, теперь похожей на ласточкино гнездо,— так заляпало ее грязью,— и отряхнулась, как выкупавшаяся индюшка. Шофер конфузливо отвернулся. Карасев только уныло покосился на ее мокрую зеленую юбку, общелкнувшую ноги. В другое бы время он пошлепал ее играючи, но тут только поморщился и помурлыкал.

— Дернул же черт меня…— ласково начал он, беря под руку, но она вырвала руку и толкнула. Он пожал плечами и крикнул:

— Да погоди… взять же надо!..

Вытащил чемодан и компактный завтрак — теперь он был очень кстати — и побежал догонять Зойку. Приостановился и послушал — может быть, едут? Не было ничего слышно,— только шуршал по болоту дождик.

— Вот проклятая сторона… как передохли!

IV

Путаясь в долгополой непромокайке, давно промок-шей, догнал он наконец Зойку. Она попрыгивала, как болотная курочка, бежала на каблучках, не разбирая луж, вывертывая тонкие ноги в захлестывавшей, такой недавно чудесной и вольной, юбке.

— Ничего, дудуська…— одобрительно замурлыкал он,— сейчас у Никиты обсушимся, возьмем лошадей — и айда! А уж у меня досохнем. Там и каминчик есть… А чертовски хочется жрать!

— Ужасно,— примирительно сказала она.— Даже кофе не успела выпить… Сандуков еще этот… Послушай, как они жвакают… Теперь все испорчено…

— Да уж собьемся как-нибудь, справим…— в тон ей плаксиво сказал Карасев.— Ах, хитрая ты какая! Сейчас коньячку хватим, омарчиками подзакусим…— продолжал он смачно, поглядывая на баульчик.— А эту калошу к черту!.. Скоро настоящий салон придет, на нем хоть в Крым жарь. Ничего, дусечка… время какое! миллионы мокнут! и коньячку нет. А мы еще в приличных условиях… маленькое приключение, забавно даже… А как же вот, в Альпах каких-нибудь будем странствовать! Знаешь, там как?! Надел мешок, взял палку с крюком — и катай по го-рам, по пропастям! Сколько народу погибает!

— Замолчите, глупо! — крикнула Зойка, убив ногу о камень.— Вот простужусь из-за вас и потеряю голос… Да держите же меня наконец! Ну, что вы можете?! Вам только махинациями заниматься… с этими жуликами вашими!

— Вы no-тише… вам эти «жулики» деньги платят!

— Деньги!..— крикнула она вне себя.— Смеете еще говорить… какие-то жалкие гроши!

— Халда — халда и есть,— крикнул Карасев, отшвыривая ее руку.

Они остановились в луже и переругивались, припоминая все гадости, какие знали. Она швырнула ему, что при-крылся какими-то подковами, которые без него сделает всякий дурак, что он дрянь и трус. Он в бешенстве назвал ее ужасным словом. Не будь он такой дурак, так бы и таскалась по грязным садишкам в Екатеринославе, с обсаленными актеришками и лакеями, со всякими котами!

— Смеете оскорблять меня?! актрису?! — крикнула она, распахнув плед, словно хотела разорвать платье.

— Трагедию не разыгрывайте… тут одни вороны! Да в тебе и искусство-то одно, что…

Она ударила его по щеке. Он рванул ее за руку и толкнул.

— Ну тебя к черту!

Так они постояли под неустанным дождем, поругиваясь, а над ними тянулись трескучей вереницей грачи и галки с чуть видных теперь полей.

— Пойдешь наконец?! — крикнул Карасев и решительно двинулся вперед.

Она поплелась за ним. В напряженном молчании они дотащились до вершины подъема. Здесь охватило гулом большого леса. Он глядел на них черной глухой стеной. Сумерки сгущались в сплошную муть: чуть видно было теперь дорогу.

— Вот он, лес…— сказал Карасев, прислушиваясь к гулу.— Где-то тут и сторожка…

Но как ни вглядывался,— ничего не мог разобрать: чернел и чернел лес и шумел в ветре.

— Надо перебраться на пашню, оттуда видней…

Он перебрался через канаву и выкарабкался по откосу на пашню.

— Но я же боюсь одна! — крикнула Зойка.

Она полезла, призывая его на помощь. Он сунул ей руку и выволок на пашню. Они пошли, увязая по щиколотки и спотыкаясь на комьях. Зойка с трудом вытягивала из глины ноги. Наконец они вплотную подошли к лесу, и на них пахнуло затхлостью и жутью. Теперь было вид-но, как мотались мохнатые лапы елей — вели свой лесной разговор в гуле. Это тревожное мотанье показалось Карасеву жутким, будто подавались загадочные знаки — таинственный, немой говор. Из глубины доносило порою треском.

— Я не пойду…— робко сказала Зойка, приглядываясь к лесу.

— Зачем нам туда, мы краем…— нерешительно сказал Карасев. — Кажется, самый тот лес и есть, строевик… Опушкой надо.

Они побрели опушкой, вдоль канавы, в высокой ста-рой траве, а впереди, сколько хватало глазом, тревожно мотались и махали лапы,— еще видно было на белесом небе. Дошли до угла и опять вышли на пашню. Лес уходил влево.

— Угол! Да где же сторожка?..— неуверенно сказал Карасев, тревожно вглядываясь в мотающиеся лапы.

Но как ни всматривался, не мог ничего увидеть.

— Там кто-то стоит…— пугливо шепнула Зойка.

Карасев пригляделся и увидал невысокого мужика в шапке. Невысокий, коренастый мужик стоял неподвижно, у канавы, и смотрел к ним беловатым пятном лица. Совсем над его головой махали лапы.

— Мужик…— сказал Карасев.— Окликнуть?..

И позвал нерешительно:

— Эй, дядя!

Мужик и не шевельнулся.

— Да это же… куст!— с облегчением сказал Карасев, разглядев куст можжухи: в плотном кусту застрял старый разбитый лапоть.

— Вот черт, совсем на морду похоже…— сказал Карасев, шевеля чемоданом лапоть, и крикнул из всей силы:

— Сто-ра-аж!!

Крик вышел жуткий, даже самому стало неприятно. Два раза — ближе и дальше — отозвалось эхо, и близко совсем залаяла собака.

— Говорил, что есть! — крикнул радостно Карасев, разхмахивая чемоданом.— Сейчас в углу и сторожка, от шоссе днем хорошо видно. Там-то и Никита.

Прошли с сотню шагов, и на них выбежала черная со-бака. Карасев пошел на нее, стараясь ударить по морде чемоданом и продолжая кричать:

— Сто-ра-аж!

Наконец в дальнем углу леса они различили красный глазок окошка. Карасев подошел и стукнул кулаком в раму. Красная занавеска откинулась, черная лапа потерла стекло, и лохматая голова приплюснула нос, всматрива-ясь, кто там.

— Какого лешего…— разобрал Карасев недовольный голос.

— Отворяй, Никита! — крикнул он голове.— Лошадей нам нужно!..

И пошел на яростно прыгавшую собаку. С крыльца окликнула баба:

— Кто такой… ты, что ль, Пашка?

— Не Пашку, а лошадей нам нужно! — весело сказал Карасев.— Гони Никиту за лошадьми.

— Чтой-то, го-осподи…— подивилась баба, пропуская в сенцы укутавшуюся в плед Зойку.— Микиту?!

— Ну, разговаривай… Светить бы надо! — крикнул Карасев, напоровшись на гвоздь карманом.

V

В избе было угарно, жарко и крепко накурено махоркой. Еще ничего хорошенько не видя в полутьме, в сине-ватой пелене дыма, Карасев швырнул непромокайку и сказал глазевшей на них бабе, что случилось несчастье, сломался автомобиль, и надо немедля послать за лошадь-ми. И сейчас же все разглядел.

Под невеселой, без круга, лампой сидели за самоваром двое. Под кумачным подзором у образов сердито глядели с опухшего серого лица чьи-то оловянные глаза — так они были тусклы — и щетинились рыжие усы. По стриженой голове и зеленоватой рубахе признал Карасев солдата. Рядом, спиной к завешенному окошку, пил чай широкий, рослый мужик с рыжей бородой, очень яркий и праздничный от красной рубахи и бороды; пухлые его щеки так и горели, не хуже рубахи. Это и был лесник, только совсем не тот, кого ожидал встретить Карасев. Не торо-пясь, допил он с блюдечка, утерся и сказал хмельно:

— А вот воспретить надоть гоняться… Овцу намедни задавили.

— Гулянки им…— грубо сказал солдат.

Зойка состучала с башмаков грязь и присела на скамейку, к печке. Пока она учила дуреху бабу, как надо расстегивать башмаки, и стягивала сквозные чулочки, Карасев уверенно подошел к столу и сказал хозяйски:

— Вот что, братцы… А где же Никита?!

— Был Микита — теперь Максим…— хмуро сказал лесник.— Где ж ему быть — чай, воюет! А вы кто такой?

— За лошадьми послать надо! — сказал Карасев настойчиво.

— А вы… кто такой!! — возвысил голос лесник, тряхнулся и поднял голову.— Чиновник… или што?!

— Прошибся… адрестом! — крикнул пьяно солдат.— На пункт надоть!

Карасев прикинул — помягче надо.

— Я-то кто? — сказал он с усмешкой.— Кустовский завод слыхал? Ну, так я хозяин, сам Карасев.

— Сам Карасев! Слыхали…— пригляделся, тараща глаза, лесник.— Зять у тебя служил… слыхали…

Тут подошла баба.

— Как же, зятек служил…— сказала она, поджимая губы и заглядывая, как на покойника.— Еще когда прого-рали, жаловнишка не платили…

Карасев надул щеки.

— Так вот… за лошадьми бы послать…

— Теперь раздулся…— сказал лесник, руки в боки.— Сказывают, милиён нажил! Заводчик! Слыхали… очень хорошо. У его девка наша…— выругался он к солдату,— Сергеева, с краю-то!.. в услужении в Москве… двоих родила!

Солдат поглядел на озадаченного Карасева и только хрипнул: — Хха!

— Ну, так лошадей надо! — возвысил Карасев голос.— Кого-нибудь послать надо… заплачу.

— А вот нету у нас посланников…— подумав, сказал лесник и неторопливо налил в блюдечко. — Чай вот пьем! Что, барышни… аи намокши?

— Пришла вошь — вынь да положь! — сипло сказал солдат кусочку красного сахару и положил в рот, готовя блюдечко.

— Чай чаем,— нахмурился Карасев на солдата,— а у меня дело казенное!

— Деньги-то казна делает, знаем…— отозвался лесник, продолжая пить чай.

— Сами казенные…— сердито сказал солдат.— Бери ероплан — вот те и… весь план!

— Во какой браток — ирой! — обрадовался лесник.— С им труудно! Ему хрест даден!

Отжал пот с праздничного лица и покрутил головой.

Тут поднялся из-за стола худой, долговязый парень-нескладеха, в синей рубахе и в пиджаке,— до этого он ле-жал на лавке,— отмахнул со лба мешавшие волосы-мочалки и бессмысленно уставился на Карасева:

— Чего такой?..

— Во какой! — так и закачался лесник, показывая белые, как творог, зубы в золотой бороде.— Деньгами оделяет! — крякнул он парню.— Сам к тебе Карасев… господин заводчик… кланяйся! Ему лошадей надоть… ишь у его барышни-то какие… деликатные, голы ножки! Ничего, барышни, мы ругаться не дозволяем…

Карасев дернул плечами, но подумал: не стоит связываться,— и спросил с сомнением уставившегося на него парня:

— Ты, может, сбегаешь? Пятерку бы заработал.

Не сводя вытаращенных глаз, парень нашарил за со-бой убитого рябчика, показал за ножки и брякнул на стол. Потом опять пошарил, нащупал на стенке ружье, сдернул с гвоздя и свалил на себя картуз.

— Желаете… ружье продаю?..

Карасев безнадежно пожал плечами: все пьяны, на столе бутылка с бурдой, куриные кости, селедки, баранки и красный сахар,— что-то такое празднуют.

— Не желаете… наплевать! — выговорил после раздумья парень.

— Не ночевать же здесь!..— капризно сказала Зойка. Подобрав под скамейку босые ноги, паинькой сидела

она у печки. На нее глазела рябая баба, в розовой кофте и в красной юбке, подхватив толстые груди. Положив го-лову на кулачки, высматривал с печки мальчишка, и еще чья-то детская головка выглядывала из-за мальчишки. На лавке, к дверям, стоял сундучок, лежал холщовый мешок и было постлано сено. Прикинув все, Карасев тоскливо послушал, как шумит за стенами лесом и постегивает до-ждем в окошки.

— Не желаете… наплевать…— повторил парень, возя ружьем.

Баба выхватила у него ружье и сунула под лавку.

— Куда ж им таким… пьяные!

— Шуми не шуми — некому! — отозвался лесник на настойчивое требование Карасева.— Вот браток у меня пришедчи… в моем дому… еще племянничка провожаем завтра, с отсрочки. Конторшшик княжеский! — погрозил он к парню.

— Обязательно…— сказал парень.— И его сиятельства… гоф… гов… менстера… Язык не тово…— растянул он в улыбку рот и замотал головой.— Гоф… гофнейстера! — крикнул он радостно.

— Будет с им толковать… энту сюды зови, чай пить с нами! — сказал солдат, но лесник остановил рассуди-тельно:

— Барышни… им слушать такое не годится.

— Видали барышнев… За мной сама графыня ходи-ла… я у ей руку целовал, она меня… хрестила!

— Не ругайся! — крикнул Карасев.

— А ты што за генерал?! У меня указчиков теперь не-ту… Пострашней тебя видали… дерьмо какое!

Карасев задрожал щеками, и его лицо пошло пятнами, но поглядел только на солдата.

— А ты, господин Карасев, не шуми… в моем до-му! — сказал лесник, и его праздничное лицо похмурилось. — Тут тебе не трахтир. Откудова я тебе лошадей возьму… семь верст в Хруски надоть?..

— Бабу сгоняй, дам пятерку.

— Аи уж сбегать, Максим Семеныч! — всполохнулась баба.— Какие деньги сулят!..

Она сбросила полсапожки, подоткнулась, заголив белые ноги, и скрылась под занавеску, в угол.

— Чисто короли какие… От всего могут откупиться!..— выругался солдат, с ненавистью глядя на Карасева. — Что тебе наша баба, лошадь?!

Карасев вызывающе поглядел в опухшее, неживое лицо в рыжей щетине, но сейчас же отвел глаза — так было неприятно. А лицо солдата вдруг перекосилось и сморщи-лось, как от боли; он откинулся в угол и закрыл глаза.

— Прихватило,— понизил голос лесник. — Почки у его сгнили.

Баба вошла в теплой кофте и шали и шмыгнула к двери, но лесник окликнул:

— Марья, постой! Как это так… праздник, у меня бра-ток Василь Семеныч, в моем дому пришедчи… Не желаю!

— Чего ж ломаешься?! — крикнул Карасев.

— А вот… не желаю! Браток вроде как помирать явился… в моем дому… во какое дело…— вдумчиво сказал он, положив на грудь руки и вглядываясь в самовар.— У его ноги водой пошли… как его почитать надо! а?! — поглядел он на Карасева, шагавшего от стола к печке.— Становь опять самовар! — крикнул он дожидавшейся у двери бабе.— Вот тебе сказ! Желаю ему уважение исделать…

Баба сердито сорвала шаль и швырнула на сундучок. В углу задрожала красная занавеска. И в зыбке забился кашлем ребенок.

— У ей дитё… горить-бьется…— хмуро сказал лес-ник,— а ты деньгами бабу блазнишь… Вот какое ваше… необразование!.. Становь ему опять самовар!!

Карасев принялся доказывать, что завод ждет, может остановиться работа, и тогда всем нагорит. Но лесник не слушал. Он растрогался от своих слов, ухватил солдата и полез целоваться.

— Бра-ток… отпиться тебе надоть… — жалостливо за-тянул он, наливая солдату из бутылки.— Счас отпустит. Ему хрест даден! — погрозил он пальцем.— В укладочке у него, в баночке… Какие мидали дадены! Барышни, же-лаете чаю горячего?..

— Ну, что поделаешь! — сказал Карасев Зойке.

Она сверкнула глазами и закинула ногу на ногу, выставив острое колено…

— Не буду я здесь торчать, в вони! Дайте больше и прикажите.

— Те-те-те… барыня-сударыня, чего тебе надомно! — разгульно крикнул лесник, выпив с солдатом, и его лицо стало опять праздничным.— Пей чай горячий!

— Сыру ей……… надоть! — сказал солдат.— Они, та-кие, сы-ыр любют…

Передохнул, оглядел Зойку тусклыми, тяжелыми глазами и облизнул сухие синие губы:

— Какая… зеле-ная!..

— Во какой у меня браток — ирой! — покрутил голо-вой лесник, пощурился и благодушно осклабился на Зой-ку.— А вы, барышни, не серчайте… мы вам ничего, чего не след, не… дозволяем. А выпимши… это так. А то мы благородно… Лошадки, говорю, заморены… хлеб возют, убирают… народ притомился, спит непокрыто сном… Я деликатно могу сказать… как у меня в дому барышни…

— Ну, хорошо, хорошо,— сказал Карасев.— Ну, хоть бабу пошли, ведь не обижу.

— Эн чего, не обижу! — сказал солдат, потирая поясницу.— А можешь ты обидеть?! Не обижу!..

Мотавшийся на лавке конторщик — он все раскуривал папироску — вдруг вскинулся и взмахнул руками:

— Не имеют права… в душу его!..

Он было поднялся, но баба ухватила его и посадила.

— Счумел, чумовой… Что с ими сделаешь,— сказала она оторопело.— Вы их, господин, не слушайте.

— Не таким морду набивал…— удушливо выговорил солдат, растирая поясницу.— Что не воюет?! — крикнул он, перекосив лицо.— Почему такой с девками… дознать про его надоть! Какие данный?! ты кто такой, по каким заводам? Счас дознаю…

— Глотку-то придержи! — крикнул вне себя Карасев, задрожав щеками.

— Я отечеству заслужил… имею полное право всякого дознавать! Законы такие есть, которые… всех казнить!

Лесник, вдумчиво слушавший, ударил по столу пятерней и сказал строго:

— Он правильно, по закону. Тревожить его не дозволю… в моем дому. Потому, он ирой… и все может, по всем законам. Ему хрест даден! А обижать… нет, не можешь,— продолжал он угрюмо и поглядел к Карасеву из-под сбившихся на глаза волос.— Покуль я тут,— при-стукнул он кулаком,— ни бабу мою, ни деток… Обижали, будя! — тряхнулся он и выкатил кровяные глаза.— У меня за господами попропадало! попили моей крови ……! Судиться только не желаю, канителиться… были б им рестанские роты!

— Я его… роздознаю… — устало выговорил солдат, положил кулаки и привалился.

В избе затихло. Было слышно, как хрипло дышал солдат да тарахтело тягой в самоварной трубе. Шарахало с поля ветром, а лес порывами словно набегал к окошкам и угрожал — шу-у-у…

— Чего больного человека тревожишь! — понизив голос, строго сказал лесник.— Видишь, мается все… схватит и отпустит. Тихо-мирно без тебя было. Сидели по-хорошему… Давеча самовар к боку приставляли… Барышне вот желательно заночевать, могу дозволить… а бабу не погоню… куда она нам с дожжу! Хочешь, на сеновал ступай-те… для разговору… Дохтор говорил в гошпитале… гово-рит, в кадку его надоть сажать, почти греть…

— Пятерку сулят, живо бы обернулась…— попросилась баба.

— Дура… Какие ноньче деньги пятерка!

Конторщик поймал папироской епичку, пососал, втянув щеки, выпустил клуб дыма, подавился и выговорил тонко-тонко:

— Нонче курц… очень хороший!

— Знает, почем цыплята! — мигнул лесник, взял кусочек красного сахару, положил аккуратно на край стола и подвинул пальцем.— За эту-то сволоту, господи… рупь! — всплеснул он руками, с удивлением,вглядываясь в кусочек.— А?!! Хрунье!..— рванул он рубаху,— чего плачено, знаешь?! краснота-то!! В твой, может, карман побегли… Красит рака горя!..

— Сколько же тебе надо? — спросил Карасев сквозь зубы и взглянул на часы.— Час целый канителимся!

— Сколька?.. А вот… прикину.

Лесник выкатил из-под налитых век пьяно косящие глаза в кровяных жилках и хитро уставился на Карасева. С минуту смотрели они друг на друга, не уступая взглядом.

— Долго же прикидываешь,— сказал Карасев, чувствуя, как начинает рябить в глазах.

— Сколька-а…— повторил лесник, криво ухмыляясь.— А… полторы красных!

— Гони.

— Дал!! — недоуменно сказал лесник и оглядел избу.

— Дал, гони…— повторил Карасев с задорцем.

— Чего такой, постой! — крикнул солдат, встряхнувшись и размахивая рукой, словно хотел сказать.— Как так, полторы красных?! Погоди, никак нельзя… стой! Пьяного обманывает! Чего, полторы красных? Четвертной, никак не меньше… Сдурел, черт…— крикнул он леснику и задохнулся, даже посинело его лицо.— Четвертной…

— А ведь верно, што четвертной… никак не меньше,— сказал лесник виновато, покачав пальцем.— Правда, што… четвертной. Погода.

— Сотню с его гнать надоть… говорил! — хрипнул солдат, и лицо его колыхнулось, как студень.— Выкуси вот!

Карасев решил дать и четвертной, но не сразу: еще, пожалуй, накинут, если сразу. Он удивленно повел глаза-ми и сказал твердо:

— Нет, брат… дудки! Не видать вам моего четвертного! Сам пойду лучше, а не позволю…

— Хха! — ощериваясь, сказал солдат.— Взяло.

Конторщик приложил к глазам кулаки и пригляделся, будто в бинокль.

— Не дам! — повторил Карасев, быстро шагая по избе и чуя на себе оживившиеся глаза солдата.— Это уж раз-бой называется!

— Дайте же! — настойчивым шепотом сказала Зойка.

— Да это же… возмутительно! — крикнул Карасев, показывая глазами.

Но она не видела или не хотела видеть. Она согрелась и не могла и представить, как можно опять тащиться по этой грязи.

— Разбоой…— осклабясь, покрутил головой лес-ник.— Чего скажет… Это у тебя… разбой-то! Какой раз-дулся… С ее за полсапожки-то кто дует, а?! Раз-бо-ой! Разя мы тебя силой? Чего тебе добежать, какой дюжий! денежки целей будут.

— Все чтобы крепостные ………! — крикнул солдат с надрыву.

— Вот и вали лесом, три версты выгадаешь…— сказал лесник, тяжело поднялся, пошел, пошатываясь, к печке, вынул из печурки гребень и расчесал голову.— Не пужайтесь, барышни, я ничего… Духом добегешь, болотцем только обойти… Дипломат-то у тебя какой знатный,— ливнем не продерет.

— Мчите, господин… на Гарище! — крикнул конторщик, кривя рот и щурясь, чтобы казаться хитрым.

Он все прикладывал кулаки и всматривался в Карасева, но на него не обращали внимания.

— Четвертной — деньги тоже не малые…— продолжал лесник, старательно расчесываясь и стряхивая гребень.— Да не тревожьтесь, барышни… я вам ничего… Рублишками небось не гнушался, таскал в мошну, набивал! А то четвертной! Я вон чтойто и не помню, каки таки четвертные…

— А с патретами… хха!— сказал солдат.— Зеленая краска…

— Каковы! — крикнул Карасев Зойке.

— Всякие есть! — сказал лесник.— Мяконькова захотел?!

— Я сам ……… сухари жевал!.. во какой стал… глад-кий! — крикнул не своим голосом солдат, выворачивая глаза, и кулаком разбил блюдце.

— Гони!

— Дал?!

— Сказывал, сотню даст…

— А может, шутишь? — пытал лесник.— Ну, коли желательно… твой верх. Ступай им, Мария. Ай передумаешь?..

— Гони!!!— крикнул Карасев.

Баба схватила шаль и шмыгнула к двери, но солдат воротил:

— Стой-погоди!

— Далась я вам — обувайся да разувайся! — крикнула в сердцах баба.— Ну, чего еще?

— Деньги наперед, обманет…

Карасев дернулся, но только посмотрел на солдата, словно хотел ударить.

— Мало чего… А может, у него и денег нет!

— Верно, наперед надоть,— сказал лесник.— Теперь никому не верь!

— Даю. А не подведете?! — сказал Карасев, кусая губы, и щелкнул об стол бумажником.

— Как так не приведет — приведет… — тяжело навалился лесник на стол и уставился на тугой бумажник. Давай знай!

И солдат привалился, раздул щеки и дышал хрипло. Карасев поймал его напряженный взгляд и отошел к печке. Там он вытянул четвертную и отдал бабе. Она схвати-ла и скрылась под занавеску, но лесник с солдатом враз вскрикнули:

— А покажь!

— Тетенька, покажьте…— сказал, поматываясь, конторщик.— Всем приятно…

— Чего баба в деньгах понимает… счас покажь! — крикнул лесник бабе и подтряхнул головой солдату.— Я счас разгляжу, какие его деньги. А то намедни в Хрусках корову так-то… за три полтинника у бабенки выхватили взаместо сериев… купцами были!

Баба сердито швырнула на стол бумажку:

— Глядите, нате!

— Стой-постой…— прохрипел солдат, глянув на Карасева и захватывая горстью.— Знак такой, на свет чтоб. Где знак?! Печатают тоже чисто… Где тут…

Он держал за края бумажку и глядел на лампу ра-зинув рот.

— Дайкась, увижу…— потянул лесник, но солдат не дал.

— Батюшки, раздерут…— заметалась баба, протягивая и принимая руки.

— Я тышши держал! — рыкнул на нее солдат и оглянул избу.— Не вижу знаку настояшшого!

— У тебя, может, глаза неправильные… счас увижу,— сказал лесник, вытягивая у солдата бумажку, и пощурился на Карасева.— Надоть все по порядку.

Он разложил ее на столе, разгладил бумажку лапами и оглядел. Потом прихлопнул, словно бил муху, чтобы примять, и оглядел еще.

— Энто тебе не газета.

— Про… каторжные работы…— бормотал конторщик, отпихивая не пускавшую его бабу.— Счас могу… про каторжные работы?..

— Н-ну, ежели не годится! — вскрикнул лесник к лампе.

Карасев наблюдал от печки, покусывая губы: так бы и дал по этой широкой роже!

— Счас распро-буем…

Лесник взял бумажку на зуб,— туго ли рвется,— погля-дел так и этак на огонек, отставил от себя подальше и прочитал по складам:

— Четвер…тной… би-лет! Да!

— Сгодится, ладно,— сказал он, складывая, и отдал бабе.— Ну уж, беги им… куда знаешь! — погрозил он к окну.— Да-а… И все-то ноньче у нас дорого…— сказал он устало и со вздохом, свертывая покурить.— И, сталоть, эн-тот у вас…— полизал он бумажку,— ахтомобиль поломался? И вы, сталоть, на дожжу!..

Баба вышла. Слышно было, как она кликала Цыганку и побежала под окнами. Карасев вынул платок, вытер ли-цо и внушительно высморкался.

— Растревожили карактер, мочи моей нет…— отды-шался солдат.— С чего такое?..

— На Котюхи помчала! — сказал лесник, потирая красную шею, и позевал протяжно. — Ай остатнее на покрышку… замрет, может?

— Давай, замрет, может…— отозвался солдат и вдруг, поняв что-то, так и заколыхался и замотал головой, хоть и боль была на лице. — Бес-баба… На Котюхи?!

— Обязательно на Котюхи. Никак дожж опять?..

Дождь все точил и точил, и все шумело в лесу порывами.

VI

Лесник достал из-под лавки бутылку, взболтнул на огонек и разлил по чашкам. Солдат понес, расплескивая, запрокинулся, поперхнулся и вскинул брови: стало его лицо сизым. Конторщик выпил и дернулся, словно его проткнули. Лесник покрестился и проглотил, выпучил глаза и крепко задумался — на стол.

— Дюже зла…— сказал он сипло после раздумья.— Лавошникова много мягче… декох.

Принялись за селедочные головки. Конторщик поерошил рябчика, стукнул его головкой о край стола и сказал уныло:

— Сытый… самая-то пора! Господин хороший, купи у меня ружье… у тебя денег много… Этих набьешь…

— Не требуется мне ружья,— сказал Карасев.

— Не требуется… А чего… требуется?..

— Не знаешь чего?.. — отозвался солдат и сказал нехорошее.— Ну его… Я у тебя… отдышусь, куплю. Зайцев буду… казнить!

И стали говорить,— хорошо бы дровами заторговать солдату, выправятся вот ноги. Горбатый вон тысячами те-перь ворочает.

— А, шут горбатый,— с досадой сказал солдат.— Бабу его любил до страсти… совокупно… Все-то у меня разладилось, себя не узнаю…

— Не миновать тебе торговать! — сказал лесник.— Я тебе устрою… скажешь потом… при деньгах будешь! За наши леса милиён дают, два просим… Казна подсылала, только дай!

— Куда ему деньги, лысому… у него пять милиёнов!

— Семь милиёнов…— выговорил конторщик, запихи-вая в карман рябчика,

— А вот… сидит, милиёнами обклался, а все хочет… А тут бьешься-бьешься, с дыры на дыру перекладаешь… только и делов. Денежки-то туды пылят…— показал он костью на Карасева.

— До хорошего дожжу… — устало сказал солдат,— уже невмочь ему было,— отгреб со стола и привалился.

Лесник покликал Мишутку с печи, дал сахарку и погнал спать. Конторщик все еще возился с рябчиком. Карасев с Зойкой тихо переговаривались у печки.

— Кажется, угомонились. Что, устала?

— Когда это только кончится… Есть хочется,— шепну-ла она, вынула из сумочки зеркальце и попудрилась.

— Там уж как следует закусим…

Карасев развязал баульчик, достал пакетик, и стали закусывать на скамейке. У стола затихли совсем. Солдат похрипывал: было видно, как подымалась зеленоватой горой спина и двигалось рыжее, с беловатой проплешин-кой, темя. Только лесник сидел, подперев голову кулаком, и сонно глядел на стол. Ходики на стенке, над плакатом со швейной машинкой и красной барыней, отстукивали четко-четко, будто за стеной отбивали косу.

— Какой ужас… — шепнула Зойка. — Почему они тебя знают?..

— Как же меня не знать,— вся округа знает…— сказал Карасев, жуя телятину.— С ними надо умеючи. Коньячку бы теперь хватить…

— Посмотри… — тронула его за рукав Зойка.

Покачивая головой, смотрел к ним из-под кулака лес-ник. Волосы его взмокли и закрыли лоб, и пристально, не моргая, высматривали глаза.

— Как смотрит…

— Я еще поговорю с ним…— шепнул Карасев значительно.— Завертится!

— Желаете… чаю горячего?..— пьяно спросил лесник, не сводя глаз.

— Не желаю.

— Я барышнев страшиваю… Желаю угощать.

Зойка мотнула головой.

— Гордый…

Он важно выдвинулся из-за стола, упер руки в колени и поглядел исподлобья.

— Почем же теперь деньги-то ходят…— подумал он вслух и покрутил головой. Помолчал. — Дела… И опять помолчал.— С деньгами-то чего исделали… Барышни-то тебе как… для забавки? — неожиданно спросил он, при-стально глядя на голые ноги Зойки.

— Поменьше разговаривай, лучше будет! — строго сказал Карасев.

— Лучше?! Ну-ну… еще лучше будет? Барышни ничего, хорошенькии…

Зойка посмотрела пугливо и поджала ноги.

— Дрова почем? — спросил Карасев резко.— Вашего управляющего хорошо знаю, Скачкова… повидаюсь зав-тра…— добавил он неспроста, хоть раз всего и видал этого Скачкова. Подумал: раньше бы сказать надо!

Лесник шевельнул бровью, смазал с лица хмельную паутинку и поглядел пытливо и недобро.

— Та-ак…— сказал он, вдумываясь, и на пухлых губах его залегла усмешка. — Жаловаться, может, хочешь… ограбили тебя! Ну, жалуйся… жалуйся… Жалуйся!!— крикнул лесник, метнув глазами.— Ах ты, дело-то какое… не знамшито…— озабоченно сказал он и затеребил бороду. И вдруг весь затрясся красной горой, засмеял-ся пьяно и отвалился к стенке, раскинув ноги.— Эх, горе твое… свистит твой Скачков Сашка! по весне еще прогнали, воровал шибко! Тебе, может, дрова переправлял… на завод? Барин, жалуйся — ступай… В Нижнем мукой торгу-ет. Далеко…

Сложил на груди руки и колыхался. Но глаза не смеялись.

— Что вам за охота, не понимаю! — сказала Зой-ка.— Дерзостей хотите.

— Чудак человек… с чего мне на него жаловать-ся! — примирительно сказал Карасев.

— А-а… Теперь, сталоть… не желаешь жаловаться? Ладно. Пошутил, скажем… Ладно-с… У меня в лесу… вол-ки тоже, шутют…

Они продолжали тихонько закусывать. А лесник по-глаживал и поглаживал бороду, посматривал. Потом стал высматривать на полу.

— Господин-барин… как вас?.. Господин Карасев!— громче окликнул он неотозвавшегося Карасева.— А что я тебе желаю сказать… желаю вам спросить… Ру-жьецо-то Степашкино, чего ж купить не желаете?

— А не требуется, голубчик.

— Жадный вы. А чего я тебе желаю сказать! Ей-богу, ружьецо-о… цены нет! а? Кому не надоть — сто монет без разговору, а?

— Да говорю, не требуется!

— Все не требуется… А ты погляди-ка, я тебе счас… приставлю…

Он тяжело повалился, пошарил под лавкой и достал ружье.

— Оставь ты… не надо! — озабоченно сказал Карасев.

— Ничего, что вы… чай, не махонький. Гляди, на! — сказал лесник, потирая залившееся кровью лицо и оглядывая двустволку с приклада и по стволам.— Ведь это што! ни расстрелу, ни ржавочки… ни рачка! По волку не промаховал, в глаз бил! — сказал он, тряхнув ружье о колени, избочил голову и хитро пригляделся к Карасеву.

— Ну, ты поосторожней…

Лесник дернул затвор и разломил двустволку.

— Механика! — крикнул он, сощелкивая, медленно поднял ружье и повел к лампе.

— Что он делает! — испуганно зашептала Зойка, дер-гая Карасева.

— Осторожней, ты! — тревожно остерег Карасев, встав со скамейки.

— Мушку гляжу… неяственно…— наводя в лампу, сип-ло выговорил лесник.— А вот, яственно! Золотая мушка, ночью видать…— повел он к печке ружьем.— Все яствен-но…— пьяно повторил он, виляя ружьем.— Какая пра-вильная… мушка…

— Ты!..— сдавленно крикнул Карасев, виляя от упря-мо нащупывавших его черных дул.

— Боже мой… оставьте! — вскрикнула, помертвев, Зойка и закрылась руками, чтобы не видеть.

Лесник рванул ружье на колени.

— Под руку не… дрогнуть могу! — крикнул он дико и сверкнул мутными огоньками глаз.— В случае… не отве-чу! Чего под руку говоришь?! Мушку желаю пробовать… а вы чего под руку!

И опять поднял ружье.

— Прошу тебя!..— не своим голосом крикнул Карасев, пригнувшись.

— Стой! мушку пробую… яственно! — Ты!!!

— Да господи…— сказал лесник благодушно, и лицо его стало праздничным.— Ужли ж я не понимаю… без по-нятия? Пьяный, а… все соображаю. Убить могу!

— Мало ли бывает, по неосторожности…— сказал упавшим голосом Карасев, весь мокрый, едва сдерживая подрагивающие губы и не сводя глаз с ружья.— Ну-ка, дай поглядеть…

— Чего поглядеть? — грубо сказал лесник, отмахивая ружьем.— Не желал глядеть, как давали… нечего! Аи бо-ишься? — усмехнулся он, приглядываясь к бледному лицу Карасева, в пятнах.— Смерти-то и ты боишься! Надоть… она ноне ходит…

И вдруг вскинул ружье и навел на лампу:

— Мушку не вижу, с чего?! — сказал он озабоченно, принял ружье и прощупал мушку. — А ты не пужайся. Пьян, а все соображаю. Привыкать надоть, приготовляться… всем она достигнет… кому предел. Вишь, Степашка спит… все равно! Браток все смерти видал… Ах ты, барышни-то как испужались! Я им ничего-о… они барышни деликатные… Эх, запалю! — вскрикнул он и так засмеялся, что по телу Карасева побежали мурашки.

Солдат поднял голову от стола, промычал и опять привалился.

— Пусто-е, барин… пустое! — сказал лесник благодушно.— Сам гляди, на… пустое. На вот, гляди! ну, гляди… ну? Игде тут чего? Гляди, на… суй пальцем!

Он рванул затвор и разломил двустволку.

— Скрозь гляди, на… Ну, гляди в его, гляди… игде… тут? — выкрикивал он, тыча ружьем к лицу Карасева.— Дуй в его! — крикнул он в дуло и со свистом вы-дул.— А вы-то напужались!..

Карасев хотел что-то сказать, как услышал поскрипыванье телеги и узнал лошадиный шаг.

— Лошади вам, никак…— сказал лесник, сощелкнул ружье и поставил в угол.— Вот вам и удовольствие.

— За это удовольствие…— начал Карасев и не захотел говорить.

В избу вбежала запыхавшаяся баба:

— Насилу-то, насилу упросила… не едут и не едут. Лошади-то уморились, уж насилу-насилу за три краснень-кие, прямо уж упросила. Господа-то, говорю, больно хо-рошие…

— Хорошо, что хоть скоро,— ворчнул Карасев, соби-раясь.— Чего так копаешься…— раздраженно сказал он Зойке, возившейся с башмаками.

— Прямо упарилась, бежамши… Рядилась-рядилась…

— Дура… — сказал лесник,— ряди-лась! Что тебе, чу-жих денег жалко! На Котюхи ходила?!

— Ну, на Котюхи… — нехотя отозвалась баба.

— Чего ж долго-то, с версту не будет!

Карасев слышал, но теперь важно было одно: поско-рей выбраться. У Зойки путались и дрожали руки. Он по-мог ей застегнуть башмаки. Лесник поглядывал от стола. Грелась и потоптывала у печи баба.

— Ка-медия…— выговорил лесник и крикнул: — Ста-новь самовар!

Поехали в телеге, на сене. Ветер усилился — совсем буря. Ехали опушкой. Гудело по лесу и трещало, и мохна-тые лапы елей все так же тревожно бились, сколько хватало глазом, в зеленоватом свете мчавшейся в облаках лу-ны: гривы непонятных лесных коней.

Карасев укрылся под капюшон. Было на душе как по-сле мутного сна,— тревожно-гадко. Он рванул набежав-шую на него косматую ветку и крикнул:

— Да погоняй, черт!

Жавшийся на передке мальчишка задергал веревками.

— Далече, барин… не довезет…— сказал он робко. Наконец выбрались на шоссе.

— Наши огни…— сказала Зойка.

Далеко внизу, может быть с версту,— было видно с горы,— светились огни машины. Они казались заброшенными, неживыми. Карасев вспомнил про шофера: «Не евши, промок»,— и ему показалось, как это давно было.

Тянулись черные стены леса,— так и пойдут верст на сто. Зойка накрылась пледом и задремала. Карасев все ку-рил и глядел,— лес и лес. Открыл чемодан, нащупал ко-ньяк и выпил жадно и с наслаждением.

— Ладно, ничего…— подумал он вслух, чувствуя приятную теплоту.— Черти.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (Пока оценок нет)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Иван Шмелев — Забавное приключение":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Иван Шмелев — Забавное приключение" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.