Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна

Глава XVIII

Полковник Грэнджерфорд — Родовая распря — Завещание,— Плот найден,— Шефердсоны.— Несчастье.

Как видите, полковник Грэнджерфорд был настоящий джентльмен, джентльмен с ног до головы, и вся его семья была ему под стать. Он был благородного происхождения, а это, говорят, так же важно в человеке, как порода в лошади, так мне говорила вдова Дуглас, а про нее уж никто не скажет, что она не первая аристократка в нашем городе. Мой старик тоже всегда признавал важность благородного происхождения, хотя сам он был не более аристократом, нежели какой-нибудь бродячий уличный кот. Полковник был очень высок ростом и худощав; цвет лица у него был смугло-бледный, без малейших признаков румянца. Каждое утро он аккуратно брил свои худые щеки; губы у него были тонкие-претонкие, ноздри тоже; нос — орлиный, при этом нависшие брови и черные глаза, глубоко засевшие во впадинах. Лоб у него был высокий, волосы черные, прямые и длинные, рассыпавшиеся по плечам, а руки тонкие, нежные; каждый день он надевал чистую рубашку и парусиновый костюм, такой белый, что смотреть было больно. По воскресеньям он носил синий фрак с медными пуговицами. У него была трость красного дерева с серебряным набалдашником. Легкомыслия и веселости в нем не было ни на каплю, и он никогда не говорил громко. Но он был человек доброй души — об этом всякий мог сейчас догадаться,— и он внушал к себе доверие. Иногда он улыбался — это была такая добрая улыбка!

Но когда он выпрямлялся, словно шест, и из-под нависших бровей сверкала молния гнева, то всякий готов был провалиться сквозь землю! Ему никогда не приходилось делать кому-нибудь замечание — при нем все вели себя прилично. Вдобавок все любили его общество — он был точно красное солнышко или хорошая погода. Когда же он гневался и становился похож на мрачную тучу,— все, казалось, темнело вокруг, но одного грозного взгляда было довольно; все знали, что, по крайней мере, с неделю после этого никто уж не провинится.

Поутру, когда он и старая леди сходили вниз, все семейство сейчас же вскакивало с мест, чтобы здороваться с ними, и не садилось, пока не сядут старики. Затем Том и Боб подходили к буфету, где стояли графины, наполняли рюмку горькой настойкой и подавали старику; он держал ее в руках и ждал, чтобы Боб и Том наполнили свои стаканы; тогда молодые люди кланялись со словами: «за ваше здоровье, сэр и мэм!», те тоже кланялись, благодарили, и все трое пили; часто Боб и Том подливали ложку воды на сахаре в остатки виски или яблочной водки и давали выпить мне с Беком, и мы тоже пили за здоровье стариков.

Боб был старший, а Том помоложе — рослые красивые мужчины, широкоплечие, со смуглыми лицами, длинными черными кудрями и черными глазами. Они одевались в белую парусину, как и старик, а на головах носили широкополые панамы.

Следующая по старшинству была мисс Шарлотта, двадцати пяти лет: это была высокая, гордая, величественная девушка, добрая как ангел, пока ее не рассердят; но, разгневавшись, она бросала такие взгляды, что становилось страшно,— точь-в-точь как ее папенька. Она была красавица.

Хороша была и другая сестра, мисс София, только совсем в другом роде: кроткая, тихая, как голубка; ей было всего двадцать лет.

Каждый член семьи имел своего негра для услуг, даже я и Бек У моего негра оставалось ужасно много свободного времени,— ведь я не привык, чтобы другие делали что-нибудь для меня; зато негр Бека был на побегушках почти весь день.

Из этих лиц и состояла теперь семья; но прежде их было больше — еще три сына были убиты, а дочь Эммелина умерла.

У старого джентльмена было несколько ферм и более ста человек негров.

Иногда приезжали к ним гости, верхом, за десять — пятнадцать миль и оставались гостить на целую неделю; тогда устраивались пирушки в окрестностях и на реке, танцы и пикники в лесу днем, а иногда и балы в доме по вечерам. Гости были по большей части родственники. Мужчины привозили с собой ружья. Красивый все был народец, доложу я вам!

В окрестностях жил еще другой аристократический клан — пять-шесть семейств, все по фамилии Шефердсоны. Они были такие же благородные, гордые, богатые и величавые, как и Грэнджерфорды. Шефердсоны и Грэнджерфорды пользовались одной и той же пароходной пристанью, в двух милях от нашего города, так что иногда, отправляясь туда с нашими, я имел случай видеть там многих Шефердсонов верхом на прекрасных конях.

Раз мы с Беком охотились в лесу; вдруг слышим лошадиный топот. В эту минуту мы переходили через дорогу.

— Скорее спрячемся в лесу! — шепнул мне Бек

Мы спрятались и выглядывали из-за кустов. Вскоре на дороге показался красивый молодой человек, скакавший галопом. Он сидел в седле свободно и имел статный, молодцеватый вид. Ружье его лежало поперек седла, на луке. Я видел его и раньше: это был молодой Гарней Шефердсон. Вдруг я услыхал над самым ухом выстрел — это Бек выпалил из ружья, и шляпа Гарнея свалилась у него с головы. Он схватил ружье и направил коня как раз в то место, где мы спрятались. Но мы, конечно, не стали дожидаться,— пустились бежать по лесу. Лес был не очень густой; я часто оглядывался через плечо, чтобы избежать пули, и два раза видел, как Гарней прицеливался из ружья прямо в Бека; потом он повернул назад — должно быть, поднять свою шляпу. А мы все бежали не останавливаясь, вплоть до самого дома. Когда мы рассказали об этом старику — глаза его сверкнули от удовольствия, затем лицо его смягчилось, и он молвил ласково:

— Мне не нравится эта манера стрелять из-за куста. Отчего ты не вышел на дорогу, дитя мое?

— Шефердсоны никогда этого не делают, отец! Они всегда стараются использовать все преимущества.

Мисс Шарлотта гордо подняла голову, как королева, когда Бек рассказывал свою историю; ноздри ее раздулись, глаза загорелись. Молодые люди сидели, сумрачно насупившись, но не сказали ни слова. Мисс София вся побледнела, но краска опять вернулась на ее щеки, когда она узнала, что молодой человек не был ранен.

Как только мы остались с Беком наедине в лесу, я спросил его:

— Ты хотел убить его, Бек?

— Разумеется, а то как же?

— Что же он тебе сделал?

— Он-то? Он ничего мне не сделал!

— За что же ты хотел пристрелить его?

— Так ни за что, просто из-за родовой распри!

— Что это за распря?

— Откуда ты свалился, что не знаешь, что такое родовая распря?

— Никогда не слыхивал, ты объясни мне.

— Ладно, вот что это такое: например, человек поссорился с другим человеком и убил его; тогда брат убитого, в свою очередь, убивает того; затем другие братья с обеих сторон мстят друг за друга; потом вмешиваются и двоюродные братья. Так, мало-помалу, все бывают убиты, и родовая распря кончается. Но это длится очень долго, на это нужно много времени.

— А у вас это долго продолжается, Бек?

— Порядочно! Началась вражда тридцать лет тому назад или даже больше. Завязалась ссора из-за чего-то, а потом тяжба; тот, кто проиграл тяжбу, и застрелил того, кто выиграл. Это понятно. Всякий сделал бы то же самое на его месте.

— Из-за чего же завязалась ссора, Бек? Из-за земли?

— Может быть; не знаю хорошенько.

— Ну а кто убил-то — Грэнджерфорд или Шефердсон?

— Вот вопрос! Почем же я знаю? Это так давно случилось.

— Так никто и не знает?

— Папа знает, да еще другие старые люди; но они не помнят, из-за чего в первый-то раз сыр-бор загорелся.

— И что ж, многие были убиты, Бек?

— Да, немало было похорон. Только ведь не всегда кончается смертью. Вон у папы засело несколько пуль в теле — да ему нипочем… Боба слегка поцарапали индейским ножом, да и Тому тоже досталось разочка два!..

— А в этом году убит кто-нибудь, Бек?

— Да, один с нашей стороны и один у них. Месяца три тому назад мой двоюродный брат, Бед, мальчик четырнадцати лет, ехал верхом по лесу, на том берегу реки, а оружия с ним не было — вот ведь эдакая глупость! И вот в глухом месте он слышит позади лошадиный топот; оборачивается и видит, что старик Бальди Шефердсон целит в него из ружья, а седые волосы у него так и развеваются по ветру! Вместо того чтобы броситься в сторону, в кусты, Бед вообразил, что тот его не нагонит, и пустился скакать по дороге; так они скакали друг за дружкой миль пять или больше, и старик все нагонял его. Наконец, Бед увидал, что нечего стараться,— все равно не убежишь,— повернулся к нему лицом, это знаешь для того, чтобы рана пришлась в лоб, старик подъехал к нему ближе и застрелил его наповал. Только не долго он радовался своей удаче: не прошло недели, как наши его самого убили.

— Мне кажется, этот старик был подлый трус, Бек!

— Вовсе не трус… даже ни капельки! Между Шефердсонами нет трусов,— ни одного! Да и между Грэнджерфордами — тоже. Знаешь ли, этот самый старик однажды держался целых полчаса против троих Грэнджерфордов и вышел победителем. Все были верхом; он соскочил с лошади, укрылся за маленькой кучкой дров и положил лошадь перед собой, чтобы защитить себя от пуль. А Грэнджерфорды оставались на конях, кружились вокруг старика и палили в него, а он палил в них. Он с лошадью вернулся домой порядочно-таки потрепанный и помятый, а Грэнджерфордов пришлось тащить домой — один был мертв, а другой умер на следующий день. Нет, сэр, между Шефердсонами не бывало трусов — не такого они десятка!

В следующее воскресенье мы все отправились в церковь, верхом, мили за три от дому. Мужчины взяли с собой ружья и все время держали их между колен или прислоняли к стенке, тут же под рукой. Шефердсоны делали то же самое. Проповедь была ужасно длинная; пастор все толковал о братской любви и тому подобных материях. Все нашли, что проповедь прекрасная, и на обратном пути у каждого нашлось что сказать о вере, добрых делах, благодати, предопределении и т. п. Мне кажется, что я никогда еще не переживал такого скучного и благочестивого воскресенья.

Через час после обеда все домашние задремали — кто в креслах, кто в своей спальне, и мне стало довольно тоскливо. Бек и его собака растянулись на траве на солнышке и крепко спали. Я пошел наверх в нашу комнату, намереваясь также заснуть. Там я застал хорошенькую мисс Софию стоящей в дверях своей комнаты,— ближайшей к нашей; она позвала меня к себе, тихонько притворила дверь и спросила — люблю ли я ее? Я отвечал, что люблю; тогда она спросила, согласен ли я оказать ей одну услугу, но так, чтобы никто не знал. Я сказал, что да. Она тогда призналась, что забыла свое Евангелие в церкви, на скамье между двух других книг,— так не могу ли я пробр!аться незаметно в церковь и принести ей книжку — только никому не говорить об этом. Я обещал все исполнить.

Я вышел из дому украдкой и пошел по дороге; в церкви не было ни души.

«Ну,— думаю я,— тут что-то неладно: с чего бы это барышне так волноваться из-за Евангелия?..» Я встряхнул книжку, и оттуда выпал клочок бумаги, а на нем было написано карандашом: «В половине третьего». Больше я ничего не нашел, как ни искал. Бумажка мне была без надобности, поэтому я вложил ее назад в книжку и вернулся домой; мисс София стояла на пороге своей комнаты и поджидала меня. Она втащила меня к себе и затворила дверь; потом стала перелистывать Евангелие, покуда не нашла клочка бумаги. Прочтя его, она казалась очень довольной; не успел я опомниться, как она обняла меня и назвала лучшим мальчиком в мире, прося, чтобы я никому ничего не рассказывал. Она вся зарделась, глаза ее блистали, она была прелесть какая хорошенькая в эту минуту! Я был ужасно удивлен и спросил, что это за бумажка. Она не отвечала и только пожелала узнать, читал ли я, что в ней написано. «Нет»,— говорю я. Она опять спросила — умею ли я читать по писаному, и, услыхав, что я умею читать только печатные буквы, она объяснила, что эта бумажка — просто закладка в книге, а теперь я могу идти играть.

Я пошел к реке, обдумывая, что бы это все значило; скоро я заметил, что мой негр идет за мной следом, на некотором отдалении. Когда мы отошли от дому, негр осторожно оглянулся, потом подбежал ко мне.

— Мастер Джордж,— сказал он,— пойдем со мной к болоту, я вам покажу пропасть водяных мокасинов!

«Странно,— подумал я,— об этом он говорил мне еще вчера. Ведь должен же он знать, что водяные мокасины вовсе не такая редкость, чтобы за ними ходить так далеко; уж не кроется ли тут что другое?»

— Хорошо,— говорю я,— ступай вперед.

Мы прошли с полмили, потом он вошел в болото по щиколотку, я за ним, и мы прошли еще около полумили.

Посреди болота лежал маленький сухой островок, густо заросший деревьями, кустарником и виноградом. Негр и говорит мне:

— Ступайте вон туда, вправо, мастер Джордж, там они и растут. А я уж видал их и раньше, нечего мне туда ходить.

Он убежал и скоро скрылся за деревьями. Я углубился в чащу и вышел на маленькую прогалину, величиной с комнату, всю обвешанную кругом диким виноградом; там лежал какой-то человек и спал — и кто же это был, как вы думаете? Клянусь честью! Мой старый Джим!

Я разбудил его, ожидая, что для него будет большим сюрпризом увидеть меня. Нисколько! Он чуть не плакал от радости, но вовсе не удивился. Он рассказал, что в ту памятную ночь, когда на нас наскочил пароход, он плыл сзади меня и слышал, как я кричал — звал его, но отвечать не смел,— ему не хотелось, чтобы кто-нибудь поймал его и снова обратил в невольника.

— Я немного ушибся,— продолжал он,— поэтому и не мог плыть скоро, так что порядочно отстал от вас, когда вы вышли на берег. Я надеялся, что догоню вас на суше, не имея надобности кричать и звать, но, увидев этот дом, приостановился… Я был слишком далеко, не мог расслышать, что такое они говорят,— собак боялся, но вот все утихло, я догадался, что вы вошли в дом; тогда я отправился в лес ждать рассвета. Рано поутру негры проходили мимо в поле; они-то и показали мне это местечко, где собаки не могут проследить меня, потому что кругом вода; они приносят мне поесть каждую ночь и рассказывают, как вы поживаете.

— Отчего же ты раньше не велел моему Джеку привести меня сюда, Джим?

— Зачем же? Я не хотел тревожить вас напрасно, Гек Ну, теперь все хорошо. Я покупал понемножку горшки, сковородки и кое-какую провизию, а ночью чинил плот…

— Какой плот, Джим?

— Да наш старый плот!

— Ведь наш старый плот разбит в щепки?

— То-то и есть, что не разбит! Его потрепало изрядно, но особенных повреждений не оказалось, только все наши пожитки пропали. Если бы мы тогда нырнули не так глубоко и не проплыли так далеко под водой, если б еще ночь не была такая темная, если б вдобавок мы не струсили так глупо — тогда мы тотчас же увидали бы плот. Впрочем, пожалуй, лучше, что этого не случилось, потому что теперь он починен, исправлен, совсем как новый, и у меня заготовлено пропасть всякой всячины взамен потерянного.

— Как же ты добыл плот, Джим, словил его, что ли?

— Мог ли я ловить его, когда я прятался в лесу? Нет, здешние негры нашли его зацепившимся за подводный пень и спрятали его в бухточке между верб; и такой у них вышел спор из-за того, кому принадлежит плот, что и я скоро об этом услышал и помирил их, сказав, что плот не принадлежит никому из них, а вам. Неужели, говорю я, вы хотите захватить собственность молодого белого джентльмена? Потом я дал им по десяти центов на брата; они остались ужасно довольны и выразили желание, чтобы к ним чаще попадали плоты, тогда они совсем разбогатеют. Славные малые эти негры, добрые,— все для меня готовы были сделать, что бы я ни попросил. Особенно этот Джек — добрейший парень, услужливый, только хитрый…

— Да, это правда. Знаешь, он даже не сказал мне, что ты тут, а привел сюда показывать мне мокасины. Если что и случится, он останется в стороне — по крайней мере, по совести может сказать, что не видал нас вдвоем, и это будет сущая правда!

Мне не хочется много распространяться о том, что случилось на следующий день,— расскажу как можно короче. Проснулся я на заре, хотел было повернуться на другой бок и заснуть опять, но вдруг заметил, что в доме стоит какая-то необыкновенная тишина, не как всегда, и вдобавок Бека нет в комнате. Я проворно вскочил с постели, сошел вниз, удивляясь, что бы это значило. Тихо как в могиле, никого не видно… На дворе то же самое. Что за оказия? У дровяного склада встретил я моего Джека.

— Что случилось, Джек?

— Разве вы не знаете, мастер Джордж?!

— Ровно ничего не знаю…

— Мисс София сбежала! Ей-богу! Ночью ли, днем ли — никто не знает,— сбежала с молодым Гарнеем Шефердсоном, чтобы выйти за него замуж, по крайней мере так думают. Домашние узнали всего с полчаса тому назад, и доложу вам, пошла такая суматоха, беда! Похватали ружья, да на коней! Сам старик с молодыми господами поскакали к реке, в погоню за Шефердсоном, чтобы поймать его и убить, прежде чем он успеет переправиться на ту сторону с мисс Софией. Да, признаюсь, славная пойдет перепалка!

— И Бек тоже ушел, не разбудив меня?..

— Еще бы! Да и зачем впутывать вас в эту историю? Мастер Бек зарядил ружье и сказал, что во что бы то ни стало укокошит кого-нибудь из Шефердсонов — или сам жив не останется. Там ведь их пропасть наберется, Шефердсонов-то. Бьюсь об заклад, что он непременно хоть на одного да наскочит!

Я пустился бежать во весь дух по дороге к реке. Мало-помалу до меня стали доноситься ружейные выстрелы. Завидев склад бревен и дров на пристани, я пробрался между деревьев и кустарника, отыскал удобное место, забрался на дерево и стал наблюдать. На небольшом расстоянии, впереди от дерева, была сложена поленница фута в четыре высотой,— сперва я хотел было спрятаться за дровами, да, к счастью, раздумал.

Четверо или пятеро всадников гарцевали на открытой площадке перед складом бревен с криками и ругательствами; они старались добраться до двух мальчуганов, прятавшихся за бревнами, но это им никак не удавалось. Каждый раз, когда кто-либо из всадников показывался сбоку, со стороны реки, мальчики стреляли — они стояли спиной друг к другу, так что могли наблюдать в обе стороны.

Вдруг всадники перестали кружить и кричать, а поскакали прямо к складу бревен; тогда один из мальчиков приподнялся, прицелился над поленницей, выстрелил и выбил одного всадника из седла. В один миг остальные соскочили с коней, схватили раненого и поволокли его к дровяному сараю. В ту же минуту оба мальчика пустились бежать из своей засады. Они были уже на полдороге к моему дереву, прежде чем враги успели это заметить. Они увидали бегущих, опять вскочили на седла, да за ними! Но мальчики уже были далеко впереди; они добрались до другого штабеля бревен, стоявшего перед деревом, на котором я сидел, спрятались позади, так что опять очутились на очень удобной позиции. Один из мальчиков был Бек, а другой какой-то незнакомый мне худенький юноша лет девятнадцати.

Всадники покружились еще немного и ускакали прочь. Как только они скрылись из виду, я окликнул Бека. Сперва он не мог догадаться, откуда раздается мой голос. Он был страшно удивлен. Он велел мне зорко караулить и дать ему знать, когда враги опять покажутся: он знал, что они непременно замышляют какую-нибудь чертовщину, не иначе, и ждать придется недолго. Я очень желал бы слезть со своего дерева, да не смел. Бек принялся плакать и горевать; он надеялся, впрочем, что он с двоюродным братом Джо (так звали другого мальчика) еще отплатят за сегодняшний день — ведь его отец и оба брата убиты!.. У неприятеля тоже было двое-трое убитых. Шефердсоны застрелили его родных, спрятавшись в засаде. Бек говорил, что его отцу и братьям следовало бы подождать, пока подоспеют другие родственники, а то Шефердсонов было уж чересчур много. Я спросил, что сталось с молодым Гарнеем и мисс Софией. Он отвечал, что они переправились через реку и теперь в безопасности. Я очень обрадовался; но Бек сердился и жалел, что ему не удалось убить молодого Гарнея в тот день, когда он стрелял по нему в лесу; тогда ничего бы этого не случилось!

Вдруг… паф, паф, паф! Раздаются выстрелы из трех-четырех ружей сразу,— враги прокрались лесом и зашли в тыл пешком! Мальчики бросились в реку — оба были ранены,— и поплыли по течению, а Шефердсоны бежали вдоль берега, все стреляя по ним, крича во все горло: «Бей их, бей их!» Мне стало так дурно, что я чуть не свалился с дерева… Не стану я рассказывать все подробно — мне опять сделается дурно. Я горько сожалел, зачем попал на берег в ту памятную ночь; уж лучше бы мне утонуть, чем видеть такие ужасы! Никогда в жизни я не отделаюсь от этих воспоминаний!..

Я просидел на дереве, покуда совсем не смерклось; страшно было слезать. Порою я слышал ружейные выстрелы в лесу; два раза я видал, как мимо проскакали небольшие группы всадников с ружьями,— значит, кутерьма еще продолжалась.

Грустно мне было на сердце; я дал себе слово никогда больше не подходить близко к роковому дому; мне казалось, что во всем отчасти я виноват: вероятно, на том клочке бумаги Гарней извещал мисс Софию, что они должны где-то встретиться в половине третьего и бежать вместе; мне следовало тогда же сказать ее отцу про эту записку, — быть может, он просто запер бы дочь и не случилось бы вовсе такой страшной резни.

Сойдя с дерева и пробираясь вдоль берега, я наткнулся на оба трупа, лежавшие на самом краю воды; я вытащил их на берег, прикрыл им лица и ушел как можно скорее. Я немного всплакнул, закрывая мертвое лицо Бека, — он всегда был так добр ко мне!

Между тем постепенно стемнело. Я так и не возвращался к дому, а забрался в лес и направился к болоту. Джима не было на островке; я стал торопливо пробираться к закрытой бухточке сквозь чащу ив. Я сгорал от нетерпения вскочить на плот, поскорее убраться из этого ужасного края, но плот исчез! Господи, как я перепугался! С минуту я не в состоянии был перевести дух. Потом как крикну изо всей мочи… Чей-то голос отозвался неподалеку, в нескольких шагах:

— Боже мой! Вы ли это, душенька? Потише, не шумите!

То был голос Джима — и как сладко звучал он для меня в эту минуту! Я пробежал еще небольшое расстояние по берегу и попал на плот; Джим подхватил меня в свои объятия и расцеловал, не помня себя от радости.

— Господь с вами, дитятко, а я уж, право, думал, что вы убиты!.. Джек прибегал сюда и сказал, что, кажется, вас тоже застрелили, так как вы больше не показывались дома. Как раз вот теперь я собирался провести плот к самому устью бухты, чтоб быть наготове отплыть тотчас же, как только Джек придет опять и скажет мне точно, что вас нет на свете. Уж как же я рад, что вижу вас целым и невредимым, душа моя!

— Значит, все обстоит благополучно, — сказал я, — теперь они меня не найдут, подумают, что я тоже убит, а тело мое поплыло по течению… Не будем терять времени, Джим, скорее выплывай на середину реки!

Я не мог успокоиться и прийти в себя, покуда плот не отплыл на две мили и не выбрался на самую середину Миссисипи. Тогда мы вывесили наш сигнальный фонарь и снова почувствовали себя свободными и в полной безопасности. Со вчерашнего дня я не ел ни крошки. Джим достал мне ржаную лепешку, свинины, капусты — нет ничего на свете вкуснее капусты! А покуда я ужинал, мы беседовали между собой и отводили душу. Я был ужасно доволен, что уехал подальше от всяких кровавых распрей, а Джим радовался, что выбрался наконец из своего болота. Мы оба согласились, что нет жилища лучше плота! В других местах все время чувствуешь себя как-то неловко, — то ли дело на плоту! Там живется так свободно, легко и привольно!

Глава XIX

Жизнь на плоту. — Астрономия. — Новое знакомство. — Лекция о трезвости. — Герцог Бриджуотер. — Тяготы королевского сана.

Прошло два-три дня; можно сказать, они проплыли мимо, проскользнули для нас тихо, ровно, приятно! Река в этом месте была чудовищно широкая — иногда в полторы мили шириной. По ночам мы плыли, а днем прятались на берегу. Чуть время близилось к рассвету, мы прекращали плавание, причаливали — почти всегда у какого-нибудь прибрежного острова, поросшего хлопчатником; нарезав веток, мы прикрывали ими плот. Потом забрасывали удочки. А сами соскакивали в воду и купались, чтобы освежиться и придать себе бодрости; затем, присев на песчаном краю берега, где вода по колено, мы наблюдали, как светает. Кругом тишина — ни звука, словно все вымерло, разве кое-где квакают лягушки. Сначала, если глядеть на воду, видна только какая-то темная линия; это леса на той стороне реки; ничего больше и не разберешь; потом появляется на небе белесоватое пятно; мало-помалу оно расплывается, растет, река тоже бледнеет, из черной превращается в сероватую. Вдали виднеются движущиеся темные точки; это — торговые барки-плоскодонки и тому подобные суда или длинные черные полоски: это плоты. Порою оттуда слышны царапанье метлы или смутные голоса — ведь в такой тишине звуки доносятся издалека. Туман клубится над водою, восток алеет и бросает розоватый отблеск на реку. Вон там, вдалеке, на другом берегу, у самой опушки леса виднеется бревенчатая избушка, должно быть дровяной склад… а вот подымается легкий утренний ветерок, такой свежий, прохладный, и тихо обдувает вас с ног до головы, ветерок благоуханный, душистый; от него веет лесом и цветами; наконец, настает день, все улыбается при ярком сиянии солнца; птички певчие встрепенулись и подняли гомон…

В такую пору никто не обратит внимания на легкий дымок; и вот мы снимали рыбу с крючков и начинали стряпать горячий завтрак Поев, мы опять принимались глядеть на тихую, безмятежную реку, пока нами не овладевала дремота. Иногда мимо проползет пароход, да так далеко, вдоль того берега, что ничего на нем не разберешь, даже не узнаешь, какой он — колесный или винтовой; а потом битый час ровно ничего не видно и не слышно — такая тишь да гладь. Вон опять скользит мимо плот, а на нем тешут доски — это почти всегда делают на плотах; вы ясно видите, как сверкает и опускается топор — в этот момент вы не слышите никакого звука, но вот топор подымается снова, и когда он уже над головою человека, тогда только вы явственно слышите удар: чек! Так-то мы проводили весь день, лениво слоняясь по лесу или наблюдая и прислушиваясь.

Один раз стоял густой туман; на всех плотах и судах, идущих мимо, били в жестяные сковороды, чтобы избежать столкновения с пароходами. Барка или плот проходили от нас совсем рядом — мы могли слышать, как люди разговаривали, бранились или смеялись; мы отчетливо слышали каждое слово, но людей не видели; даже жутко становилось, словно призраки или духи какие снуют по воздуху. Джим уверял, что это непременно духи.

— Нет,— возразил я,— духи не стали бы так выражаться: «черт побери этот проклятый туман».

Как только наступала ночь, мы собирались в путь; выбравшись на середину реки, мы пускали плот по течению, а сами, закурив трубки, болтали ногами в воде и разговаривали между собой про всякую всячину,— мы всегда ходили голые, и днем и ночью, когда только не мучили нас москиты: новое платье, которое сшили мне родители Бека, было слишком нарядно и стесняло меня, да и вообще я не нуждался в одежде.

Иной раз вся река была нашей собственностью на долгое время. Вдали виднелись мели и острова; только порою мелькнет огонек — это свеча в избушке, или на самой воде загорится огонек на плоту или барке; иногда донесется свист или песня матроса… Славно жить на плоту! Вверху расстилается небо, все усеянное звездами; мы любили лежать на спине, глядеть и рассуждать о звездах — что они, сделаны кем-нибудь или так, явились сами собой? Джим уверял, будто они сделаны, а я говорил, что они явились сами, потому что слишком было бы долго делать их поштучно — ведь такое их множество! Джим полагал, что, может быть, луна их вывела; ну, это еще похоже на истину, я против этого не стал спорить, потому что сам видал, как лягушка вывела пропасть детенышей. Особенно любили мы следить за падающими звездами, как они стремглав летят вниз! Джим думал, что они испорчены и поэтому их выбрасывают вон из гнезда.

Раз или два в течение ночи мы видели пароход, скользивший мимо в потемках; время от времени он выбрасывал из трубы целые снопы искр, и они сыпались дождем в реку — очень красиво было смотреть. Но вот пароход огибал мыс, огни его меркли и исчезали, шум колес замирал в отдалении, и опять на реке водворялась тишина; волны, поднятые пароходом, баюкали нас на плоту, как в люльке; затем опять бог весть сколько времени не слыхать ни звука, разве только кваканье лягушек

После полуночи прибрежные жители укладывались спать, и тогда часа на два — на три берега становились совсем черными — не видно было ни одного огонька в избушках. Эти-то огоньки и служили нам вместо часов — первый вновь загоревшийся огонек означал, что скоро утро, и тогда мы спешили отыскать себе местечко, где бы спрятаться и причалить к берегу.

Однажды утром, на рассвете, я взял лодку, сел в нее и переправился на берег, который отстоял всего на сто ярдов, там я причалил к маленькой бухте, окаймленной кипарисовой рощей; мне хотелось набрать немного ягод. Проплывая мимо полянки, по которой извивалась тропинка для скота, я вдруг увидал’двоих людей, бежавших со всех ног по дорожке. Ну, думаю, пропали наши головушки! Я был убежден, что если кто бежит, так уж не иначе как за мной, а может быть, за Джимом. Я хотел было поскорее убраться оттуда, но беглецы были уже совсем близко; они стали кричать и умолять, чтобы я спас им жизнь, уверяя, что они ничего не сделали худого, а их преследуют, за ними гонятся люди с собаками. Они хотели было прямо вскочить в лодку, да я отговорил:

— Не делайте этого! Пока я еще не слышу ни собак, ни лошадиного топота; погодите, еще успеете забиться в кусты и пробраться по берегу бухты немного подальше; потом войдете в воду и вброд приблизитесь к лодке — так, по крайней мере, собьете собак со следа.

Незнакомцы послушались меня; как только они вошли в лодку, я поплыл поскорее к нашему островку. Несколько минут спустя поднялся крик и лай собак Мы слышали, что они направляются к бухте, но не могли видеть их. Очевидно, они приостановились и долго шарили в кустах; тем временем мы успели отплыть на целую милю и выехать на середину реки; кругом все затихло; тогда мы спокойно направились к островку и спрятались в густом хлопчатнике.

Один из незнакомцев был старик лет семидесяти, если не больше,— лысый, с белой бородой. На нем была продавленная поярковая шляпа, засаленная синяя шерстяная рубаха, изодранные желтые тиковые штаны, заправленные в сапоги, и подтяжки домашнего вязанья,— впрочем, только одна подтяжка. Тиковый же камзол с длинными фалдами и вытертыми медными пуговицами болтался у него на руке; у обоих были большие потертые, засаленные ковровые мешки.

Другой незнакомец был лет тридцати, и одет он был так же неприглядно. После завтрака мы все прилегли отдохнуть; завязалась беседа; тут только оказалось, что эти люди даже не знают друг друга.

— Как же вы попади в беду? — спросил лысый другого, что помоложе,

— А вот как я продавал тут одно снадобье для уничтожения винного камня на зубах — оно действительно уничтожало винный камень, а заодно и эмаль… мне следовало бы раньше удрать, и только я собрался в путь, наткнулся на вас по эту сторону города; вы мне говорите, что за вами гонятся, и просите помочь вам спастись, а я отвечаю, что сам жду неприятностей и, пожалуй, согласен бежать вместе. Вот и вся недолга, — ну а с вами что приключилось?

— Видите ли, с неделю тому назад я устроил тут маленькие проповеди трезвости; все бабы были от меня без ума; уж и доставалось же от меня пьяницам, доложу вам! Я собирал до шести долларов за вечер — по десяти центов с души, — дети и негры допускались даром. Дело так и кипело; вдруг пронесся слух, вчера вечером, будто я сам втихомолку тяну водку. Один негр, спасибо ему, предупредил меня поутру и рассказал, что люди собираются верхом на конях, с собаками, и скоро все будут на ногах, мне остается только полчаса времени, чтоб удрать, а потом погонятся за мной, и если изловят, то вымажут в дегте, вываляют в перьях и так провезут верхом на шесте. Ну, конечно, я не стал дожидаться завтрака — у меня сразу аппетит пропал.

— А что, старина, — сказал молодой парень, — кажется, мы с вами столкуемся. Как вы полагаете?

— Я не прочь, пожалуй. А чем вы, собственно, занимаетесь?

— По ремеслу я наборщик; маракую кое-что и в медицине; могу быть и актером, знаете ли, трагиком. Когда нужно, показываю месмерические опыты; знаю и френологию; иногда, для перемены, даю уроки пения или географии в школах; а при случае лекции читаю — о, словом, я мастер на все руки. Все умею, что мне вздумается! А ваша профессия?

— Я много практиковал в свое время в качестве медика. Лечил от рака, от паралича и других болезней. Я умею также предсказывать будущее, когда у меня есть под рукой кто-нибудь, кто бы выведал всю подноготную. Читать проповеди, устраивать митинги — на этом я собаку съел; миссионерством тоже занимался на своем веку…

Оба замолчали на минуту; потом молодой глубоко вздохнул и проговорил: «увы!»

— Ну, чего же вы сокрушаетесь? — спросил лысый.

— Горько мне подумать, до чего я дожил! Принужден вести такую жизнь! Унизился до такого общества!..— Он принялся утирать глаза какой-то тряпкой.

— Чтоб тебе провалиться! Чем тебе не по нутру наше общество? — крикнул лысый запальчиво.

— Положим, оно достаточно хорошо; лучшего я и не заслужил… Спрашивается, кто меня довел до такой низости, когда я стоял так высоко? Я же сам. Я не виню вас, джентльмены, нет! Никого я не виню. Я все это заслужил сам. Пусть холодный свет карает меня; одно я знаю: где-нибудь найдется для меня могила! Свет может поступать со мной по-прежнему, может отнять у меня все — любимых людей, богатство, счастье, но этого уж не отнимет! В один прекрасный день я лягу в могилу, позабуду все, и мое бедное, разбитое сердце наконец успокоится! — Говоря эту чувствительную речь, он продолжал хныкать.

— Черт побери ваше бедное, разбитое сердце! — отвечал лысый.— Чего вы с ним носитесь, какая нам нужда до вашего бедного сердца? Мы ведь ни в чем не повинны!

— Знаю, что неповинны. Да я и не виню вас, джентльмены. Я сам упал так низко. По справедливости я должен страдать — я и не ропщу.

— Откуда вы упали, с чего упали?

— Ах, вы мне не поверите! Свет никогда не верит, бог с ним! Тайна моего рождения…

— Тайна вашего рождения? Вы хотите сказать, что…

— Джентльмены,— начал молодой торжественно,— я открою вам эту тайну; я чувствую, что могу довериться вам… По рождению — я герцог!

Джим вытаращил глаза, да и я тоже. Но лысый возразил:

— Полно, какие враки!

— Однако это сущая правда. Мой дед, старший сын герцога Бриджуотерского, бежал в Америку в конце прошлого столетия, чтобы подышать чистым воздухом свободы; здесь он женился, потом вскоре умер, оставив сына. Около того же времени умер его собственный отец в Англии; второй сын герцога завладел титулом и поместьями, а малолетний настоящий герцог по закону остался в неведении. Я — прямой наследник этого ребенка,— я, по праву рождения, герцог Бриджуотер! И вот я здесь, покинутый, брошенный, оторванный от своих поместий, гонимый людьми, презираемый холодным светом, оборванный, усталый, с истерзанным сердцем, униженный до того, что попал в общество бродяг на каком-то плоту!..

Джим очень жалел его, и я тоже. Мы старались как-нибудь утешить бедняжку; но он отвечал, что это бесполезно — ничто уже не утешит его в мире! А вот если бы мы согласились признать его титул, то это было бы ему приятнее всего. Мы отвечали, что готовы признать, если он нам скажет как Он объяснил, что мы должны ему кланяться, когда он заговорит с нами, называть его «ваша милость», «милорд»; он не прочь даже, чтобы его называли просто «Бриджуотер» — это уже есть титул, а не фамилия. Один из нас должен прислуживать ему за обедом и делать для него все, что он прикажет.

Ну, что ж, все это было нетрудно, и мы в точности исполняли, что он просил. В течение всего обеда Джим стоял возле, прислуживал ему и говорил: «ваша милость, не угодно ли того или этого?..» и тому подобное, и он был ужасно доволен.

А старик совсем притих, не говорил ни слова и, казалось, был не очень-то доволен ухаживаньем за герцогом. Он как будто что-то обдумывал. И вот после обеда он и говорит:

— А знаете ли что, Бриджуотер, я очень скорблю о вас, но не вы один скрываете такое горе в душе…

— В самом деле?

— Право, вас не одного свергли незаконно и лишили высокого положения!

— Увы!..

— Не у вас одного есть тайна…

При этом старик принялся плакать и рыдать.

— Постойте! Что вы хотите сказать?

— Бриджуотер, могу я довериться вам? — продолжал старик, не переставая всхлипывать.

— Положитесь на меня как на каменную гору! — Герцог схватил его за руку и стал трясти ее.— Откройте мне тайну вашего рождения: говорите!

— Бриджуотер, я — покойный дофин!..

На этот раз Джим и я еще пуще вытаращили глаза.

— Кто такой?! — переспросил герцог.

— Да, друг мой, это святая истина — вы видите перед собой в эту самую минуту бедного пропавшего дофина, Людовика Семнадцатого, сына Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты!

— Вы?! В ваши годы?! Ну, уж нет, извините! Скорее, может быть, вы покойный Карл Великий; вам шестьсот или семьсот лет, по меньшей мере!

— А все горе сделало, Бриджуотер, все горе! От горя поседели эти волосы, от горя образовалась эта преждевременная лысина. Да, джентльмены, вы видите перед собой, в синей нанке и в нищете, странствующего, изгнанного, презираемого, страждущего, но законного короля Франции!

Ну и пошел реветь и убиваться; мы с Джимом не знали что и делать, до того он нас разжалобил, но вместе с тем мы были рады и гордились тем, что он попал к нам. И мы начали за ним ухаживать точь-в-точь как раньше за герцогом и старались всячески утешить его. Но он говорил, что это напрасно: одна смерть может успокоить его, хотя, прибавил он, временно он чувствует себя как будто легче и лучше, если видит, что люди оказывают ему почтение, сообразно с его высоким саном, например, преклоняют колено, говоря с ним, называют его «ваше величество», прислуживают ему за столом и не садятся в его присутствии, покуда он не разрешит. И вот мы с Джимом принялись величать его, всячески угождать ему и стояли перед ним навытяжку, покуда он не пригласит сесть. Все это доставляло ему громадное удовольствие, он опять повеселел и ободрился. Но герцог дулся на него и, по-видимому, был вовсе не доволен тем, как все устроилось. А король обращался с ним по-дружески и уверял, что прадед герцога и все вообще герцоги Бриджуотеры всегда пользовались благоволением его отца и он частенько допускал их к себе во дворец. Несмотря на это, герцог продолжал сидеть насупившись; наконец король говорит:

— Весьма вероятно, что нам придется черт знает сколько времени сидеть на этом плоту, Бриджуотер, так какая польза вам строить кислые рожи? Это только тоску наводит. Ведь не моя вина, что я родился королем, а вы только герцогом, чего же тут дуться? Надо всегда стараться приспособиться к существующему положению — такое у меня правило! Право, недурно, что мы очутились здесь: пищи вдоволь, ешь себе да спи. Ну-ка, давайте руку, герцог, будем друзьями!

Герцог протянул руку, а мы с Джимом от души порадовались, глядя на их примирение. Неловкость сразу пропала; слава богу, что все так устроилось, а то ведь каково было бы, если б на плоту загорелась вражда! На плоту важнее всего, чтобы все были довольны, дружны и чтобы никто не чувствовал себя обиженным.

Разумеется, я скоро догадался, что эти лгуны — вовсе не герцог и не король, а просто-напросто прогоревшие шарлатаны и мошенники. Но я не сказал ни слова, скрыл свои мысли: это самое лучшее; по крайней мере, избегнешь ссор и хлопот. Если им хочется, чтобы мы величали их одного королем, а другого герцогом,— пусть! Я не стану спорить, лишь бы не нарушать мира в семье; да и Джиму не стоит об этом говорить — я так и не сказал. Если я не научился ничему хорошему от отца, то, по крайней мере, постиг в его обществе одно правило: с людьми такого сорта самое лучшее давать им волю, пусть делают как знают, бесполезно противоречить им.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (2 оценок, среднее: 3,00 из 5)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.