Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна

Глава XXVII

Похороны. — Гробовщик. — Гека берет сомнение. — Скорая распродажа и малые барыши.

Бесшумно подполз я к дверям их спален и стал прислушиваться: храпят; я отошел прочь на цыпочках и спустился в нижний этаж. Нигде ни звука. Заглянув в щелку двери в столовую, я увидел, что люди, оставшиеся бодрствовать возле покойника, крепко заснули, сидя на стульях. Дверь была отворена в залу, где лежало тело,— в обеих комнатах горело по свече. Прошел я дальше в залу: там ни души, кроме покойного Питера. Но входная дверь была заперта и ключа в замке не оказалось. Как раз в эту минуту я услышал шаги позади — кто-то спускался с лестницы. Я вбежал в зал, проворно оглянулся — единственное место, куда можно было спрятать мешок, — это гроб. Крышка была немного сдвинута, так что видно было лицо покойника, прикрытое мокрым полотенцем, и его саван. Я сунул мешок с деньгами под крышку, как раз за сложенные руки мертвеца, — коснувшись их, я вздрогнул, так они были холодны, потом бросился вон и спрятался за дверью. Вошла Мэри Джен. Она тихо приблизилась к гробу, опустилась на колени и прижала носовой платок к лицу. Я знал, что она плачет, хотя она стояла ко мне спиной. Я юркнул вон из комнаты, но, проходя мимо столовой, захотел удостовериться, что никто меня не видел: заглянул в щелочку: все благополучно, сторожа даже не шевельнулись.

Осторожно пробрался я в постель, раздосадованный, что дело разыгралось так глупо, — а я-то так старался и подвергал себя такому риску! Если б только деньги могли там остаться — тогда еще все ничего; когда мы уедем далеко, миль за сто или за двести вниз по реке, я могу написать Мэри Джен, а она выкопает деньги и получит их.

Но, вероятнее всего, случится вот что: деньги будут найдены, когда станут завинчивать крышку. Тогда король опять заберет их себе, и, уж конечно, не представится больше случая оттягать их. Разумеется, мне хотелось спуститься вниз и взять мешок из гроба, да я не смел и пробовать. Теперь время близилось к рассвету; скоро кто-нибудь из караульщиков проснется, меня могут изловить, да еще с шестью тысячами долларов в руках! Нет, не хочу путаться в такое опасное дело!

Когда я сошел вниз утром, зала была заперта, караульные все разошлись. Кругом покойника никого не было, кроме членов семьи, вдовы Бартлет и нашей шайки. Я следил за их лицами, стараясь угадать, не случилось ли чего особенного, но не мог ничего заметить.

К обеденному времени явился хозяин похоронного бюро с помощником; они поставили гроб на два стула посередине комнаты, потом установили наши стулья кругом рядами; когда не хватило стульев, заняли еще у соседей, пока не наполнилась вся зала, прихожая и столовая.

Я заметил, что крышка гроба лежит в прежнем положении, но не посмел заглянуть под нее,— кругом были люди.

Затем начал стекаться народ; наши мошенники и все три девушки сидели в первом ряду стульев, у изголовья гроба; целых полчаса знакомые медленно подходили по очереди к гробу, заглядывали в лицо покойнику, иные роняли слезу; было очень тихо и торжественно; только девушки подносили носовые платки к глазам и тихонько всхлипывали. Слышалось шарканье ног по полу и сморканье — известно, люди обычно больше всего сморкаются на похоронах, да еще в церкви.

Когда комнаты стали битком набиты публикой, погребальных дел мастер в черных перчатках стал обходить кругом — наводить порядок и все устраивать, как следует; манеры у него были мягкие, вкрадчивые, он ступал неслышно, как кошка, и не говорил ни слова: кого усадит, кого переместит, втискивая запоздавших, открывая лазейки в толпе; все это он проделывал безмолвно, только кивая головой. Уладив все, он занял свое место у стенки. Я никогда не видывал такого ласкового, вкрадчивого человека. На его лице никогда не было ни тени улыбки.

Для случая взяли напрокат фисгармонию,— признаться, довольно разбитую, и когда все было готово, одна молодая женщина села и заиграла, так жалобно, заунывно; все запели хором. Затем преподобный Гобсон выступил вперед тихим, торжественным шагом и начал говорить. Вдруг из подвала раздался отчаянный лай — такого я, кажется, отроду не слыхивал: лаяла всего одна собака, но тем не менее подняла страшный содом, лаяла без устали, без перерыва. Пастор должен был стоять над гробом и ждать — мысли путались в голове от шума. Очень странно это вышло, все были в недоумении, не знали что и делать. Но вот долговязый гробовщик подал знак проповеднику: «Не беспокойтесь, дескать,— положитесь на меня, я все устрою!» Он согнулся и стал пробираться вдоль стены, скользя как тень,

только плечи его мелькали над головами толпы, а лай становился все громче, отчаяннее; наконец, гробовщик спустился вниз, в подвал. Прошло две секунды, мы услышали глухой удар, собака закончила свой концерт раздирающим воем, и затем водворилась гробовая тишина — пастор мог продолжать с того, на чем остановился. Минуты две спустя, смотрим: плечи и спина гробовщика опять скользят вдоль стены, обошли одну стену, другую, третью, наконец, он выпрямился, сложил руки у рта в виде воронки, вытянул шею по направлению к проповеднику и проговорил громким шепотом: «Она крысу поймала!» Опять он согнулся и пробрался по стенке к своему месту. Тотчас же можно было заметить в толпе движение удовольствия — разумеется, им хотелось знать, в чем дело и отчего это лает собака? Такая безделица ничего не стоит человеку, а между тем такими-то мелкими услугами он может заставить себя полюбить. Во всем городе не было человека популярнее этого гробовщика!

Надгробное слово было очень красноречиво, но чертовски длинно и скучно; потом опять вмешался король и наговорил, по своей привычке, кучу вздора,— наконец, все было проделано, как подобает, и гробовщик начал пробираться к гробу со своей отверткой. Меня бросило в пот, я не спускал с него глаз… Но он недолго возился, надвинул крышку на место тихо и мягко, как по маслу, потом быстро и плотно завинтил ее. Славно же я попался! Как теперь узнать, там ли деньги или нет? А вдруг кто-нибудь исподтишка стащил мешок? Как тут быть: писать письмо к Мэри Джен или нет? Положим, она заставит вырыть тело и ничего не найдет в гробу. Что она обо мне подумает? Черт возьми, еще, пожалуй, в тюрьму запрячут, лучше уж промолчу, не напишу ей вовсе. Теперь дело страшно запуталось; стараясь поправить его, я его ухудшил во сто раз. Как я жалел, что впутался, непрошеный, в эту проклятую историю.

Покойника закопали, мы вернулись домой, и я опять занялся наблюдениями — но напрасно, на лицах домашних я ничего не мог, прочесть.

Вечером король отправился по гостям, всех подмаслил и, между прочим, внушил, что там, в Англии, его приход обойтись без него не может, так что он должен торопиться покончить скорее с делами по наследству и ехать домой. Он очень жалел, что ему приходится так спешить, да и все жалели — но что же делать, все понимали, что он никак не может остаться дольше. Он объявил, что они с Вильямом, разумеется, возьмут девушек с собой; всем это очень понравилось, по крайней мере, сиротки будут хорошо пристроены и останутся в родной семье. Девушки были в восторге и даже позабыли о своем горе; они сами советовали старику все поскорее распродать, а уж они-то будут готовы! Бедняжки были так рады и счастливы; при взгляде на них у меня ныло сердце, что их так дурачат и обманывают, но вмешаться я не мог.

И в самом деле, король немедленно расклеил объявление о продаже с аукциона и дома, и негров, и всего имущества. Аукцион должен был состояться через два дня после похорон, но каждый мог покупать и раньше частным образом, коли пожелает.

На другой же день после похорон, около полудня, радость девочек несколько омрачилась: пришли работорговцы, и король благоразумно сбыл им негров с трехдневным переводом на банк, как они это называли,— и вот негры уехали,— оба сына вверх по реке в Мемфис, а мать их вниз, в Орлеан. И негры, и бедные девочки плакали навзрыд и убивались так, что, глядя на них, у меня сердце разрывалось. Девушки говорили, что им никогда и во сне не снилось, чтобы семью негров разлучили или продали куда-нибудь на чужбину. Никогда не изгладится из моей памяти эта картина: бедные девушки повисли на шее у невольников, обливаясь слезами. Мне кажется, я не выдержал бы и тут же выдал мазуриков, если б не знал, что продажа будет объявлена недействительной и негры вернутся домой недели через две.

Все это наделало немало шуму в городе; многие пришли и так-таки напрямик объявили, что стыд и срам разлучать таким образом мать с ее детьми. Это несколько сконфузило обманщиков, но старик скоро оправился и продолжал орудовать как ни в чем не бывало, не обращая внимания на слова герцога, — а герцог чувствовал себя очень неловко.

На другой день был назначен аукцион. Утром, на рассвете король с герцогом оба пришли ко мне на чердак и разбудили меня: я тотчас же догадался по их физиономиям, что дело неладно.

— Входил ты ко мне в комнату третьего дня ночью? — спросил король.

— Нет, ваше величество (так я всегда называл его, когда тут не было никого постороннего).

— А вчера был?

— Не был, ваше величество.

— Смотри ты у меня, — не лгать, говори правду…

— Честное слово, ваше величество, я говорю сущую правду! Я и не подходил близко к вашей комнате с тех пор, как мисс Мэри Джен повела вас туда и показала вам вашу спальню.

Тут вмешался и герцог:

— А не видал ли ты, чтобы туда входил кто другой?

— Нет, ваша светлость, насколько мне помнится…

— Постой… подумай хорошенько.

Я задумался, потом и говорю:

— Да, правда, я несколько раз замечал, как туда входили негры.

Оба так и подскочили.

— Как? — переспросил герцог. — Неужели все входили?

— Нет, по крайней мере, не все разом… То есть, признаться, я всего один раз видел, как они выходили оттуда все вместе…

— Ага! Когда же это было?

— В день похорон. Утром. Было не особенно рано, потому что я проспал. Только стал я спускаться по своей лесенке — смотрю: они тут как тут…

— Хорошо, продолжай, продолжай! Что же они делали?

— Ничего они не делали, насколько я заметил: прокрадывались на цыпочках. Я подумал, разумеется, что они входили, чтобы убрать комнату вашего величества, предположив, что вы изволили уже встать, но потом, увидев, что вы еще спите, они старались как можно тише убраться прочь, чтобы не нажить себе неприятностей и не разбудить вас, если уже раньше не разбудили.

— Бомбы и картечи!.. Вот это ловко! — воскликнул король.

Оба состроили жалкие, сконфуженные рожи; они стояли задумавшись, почесывая себе затылки, наконец, герцог разразился хриплым хохотом:

— Нет, это превосходно! Как чисто эти молодцы-негры сыграли свои роли, притворившись, будто огорчены, что уезжают отсюда!.. Я и в самом деле поверил! Да и не я один — все поверили. После этого и толкуйте, что у негров нет прирожденных сценических способностей. И как ловко, подлецы, разыграли эту комедию — хоть кого бы надули. По-моему, у них удивительный талант. Будь у меня капитал и театр, я бы не желал лучших актеров! А мы-то взяли да и продали их за грош,— да еще и эти деньги не попали нам в руки. Скажите, где этот вексель?

— Разумеется, в банке для учета. Где же ему быть?

— Ну, тогда еще не все пропало, слава богу!

Тут я несмело вмешался в разговор:

— Разве что случилось худое?

Король так и накинулся на меня:

— Не твое дело! Смотри у меня, мальчишка, берегись, не суйся куда не спрашивают! Помни это, покуда ты здесь, слышишь? — Затем он обратился к герцогу: — Что делать, придется проглотить эту пилюлю и не проронить ни слова: молчок, да и все тут!

Сходя вниз с лесенки, герцог опять злобно захохотал.

— Скорый сбыт и малые барыши! Чудесная афера — нечего сказать!

Король сердито огрызнулся:

— Я старался сделать как можно лучше, потому и поспешил продать негров. Если же это оказалось невыгодным, то я в этом настолько же виноват, насколько и вы,— ничуть не больше.

— Во всяком случае, негры были бы еще здесь, в этом доме, а нас бы уже и след простыл, если б послушались моего совета.

Король проворчал что-то и сорвал свой гнев на мне. Я получил страшный нагоняй за то, что не пришел к нему тотчас же и не доложил, как негры выходили из его комнаты и вообще действовали подозрительно,— всякий дурак догадался бы, что дело нечисто. Наконец, принялся ругать самого себя: все это, дескать, случилось оттого, что он встал слишком рано в то утро, против обыкновения,— будь он проклят, если когда-нибудь это повторится. Так они продолжали грызться между собой. А я ликовал в душе, что догадался свалить все на негров, нимало им не навредив.

Глава XXVIII

Сборы в дорогу. — «Негодяй!» — «Королевский камелеопард». — Мэри Джен решилась уехать. — Оригинальная болезнь. — Новые наследники.

Между тем пришла пора вставать; я спустился со своего чердака; проходя мимо комнаты девушек, я увидел, что дверь приотворена и Мэри Джен сидит над открытым старым чемоданом — она укладывала свои вещи, собираясь ехать в Англию. Но в эту минуту она сидела со сложенным платьем на коленях и, закрыв лицо руками, горько плакала. Мне стало ужасно жаль ее — да и всякий на моем месте почувствовал бы сострадание. Я вошел к ней.

— Мисс Мэри Джен, вот вы не можете видеть людей в горе,— и я тоже не могу, право! Скажите, что с вами, почему вы плачете?

Она плакала о неграх. Так я и думал. Она говорила, что теперь чудное путешествие в Англию для нее отравлено — она не может быть там счастлива, зная, что бедная негритянка навеки разлучена с детьми! Тут она еще пуще залилась слезами.

— О боже мой, боже мой! — твердила она в отчаянии, — Подумать страшно — они никогда, никогда больше не увидятся!

— Увидятся непременно, — воскликнул я, — и не далее как через две недели — уж я знаю!

Вот и вырвалась у меня тайна нечаянно, не успел я опомниться! Девушка вдруг обвила мне шею руками, умоляя повторить это еще и еще раз!

Я спохватился, что сказал слишком много и чересчур неожиданно — вот и очутился припертым к стене. Я попросил ее дать мне срок подумать немного, собраться с мыслями. Она сидела взволнованная, прелестная, сгорая от нетерпения, но все-таки имела вид счастливый, довольный, точно человек, у которого выдернули больной зуб.

А я все размышлял: мне кажется, человек, говорящий правду, когда он попадет в затруднительное положение, подвергается большому риску (я этого не испытал, но мне так кажется), а между тем вот здесь вышел такой случай, что сказать правду — как будто и лучше и безопаснее, нежели солгать… Надо это запомнить и когда-нибудь основательно обдумать на досуге — так это странно и неестественно. Ничего подобного со мною до сих пор не бывало. Ну, ладно, попробую: возьму да и скажу на этот раз всю правду, хотя это все равно выходит, что сесть на пороховую бочку и взорвать ее с целью посмотреть, что из этого выйдет!

— Мисс Мэри Джен, — начал я, — есть у вас такое место недалеко, за городом, куда вы могли бы поехать погостить денька на три, на четыре?

— Как же, есть… к мистеру Лотропу. Зачем ты это спрашиваешь?

— Все равно зачем… Если я скажу вам, как я узнал, что негры увидят друг друга недели через две здесь, в этом самом доме, и притом докажу вам, что это сущая правда, — согласитесь ли вы уехать к мистеру Лотропу и остаться там четыре дня?

— Четыре дня! — воскликнула она. — Да я готова остаться там хоть целый год!

— Прекрасно, мне больше ничего не нужно, достаточно вам дать слово — оно для меня важнее, чем присяга на Библии со стороны кого-нибудь другого.

Она улыбнулась и покраснела.

— Позвольте, — сказал я, — затворить дверь и задвинуть засов.

Сделав это, я вернулся на место.

— Ради бога, не вскрикивайте, сидите смирно, будьте мужественны. Я скажу вам всю правду; вам надо приготовиться, мисс Мэри Джен, дело очень неприятное… тяжело вам будет, да делать нечего. Эти дяди ваши — вовсе не дяди, а мошенники, отчаянные плуты!.. Ну, теперь, мисс Мэри Джен, самое худшее сказано — остальное вы легко вынесете.

Разумеется, это страшно поразило ее, — но я уже миновал самое опасное место и летел вперед не останавливаясь. Ее глаза разгорались все ярче и ярче; я рассказал ей все до капельки, с той самой минуты, когда мы подвезли молодого простофилю на пароход, и вплоть до того момента, когда она кинулась на шею королю у крыльца, а он поцеловал ее раз шестнадцать-семнадцать. Тогда она вскочила в гневе, лицо ее зарделось как заря.

— Старый негодяй!.. — крикнула она, — Пойдем скорее, нельзя терять ни минуты, ни секунды: велим вывалять их в дегте и перьях и бросить в реку!

— Разумеется, так и нужно! — согласился я. — Но только не раньше, чем вы отправитесь к мистеру Лотропу.

— Ах, я и забыла! Не сердись на мои слова, прости меня! — проговорила она, положив на мою руку свою бархатистую ручку, да так ласково, что я отвечал, что скорей умру, чем рассержусь на нее.

— Я и позабыла свое обещание, — я была так поражена. Теперь продолжай, я больше не буду… Говори, что мне делать, я все исполню!

— Хорошо, — сказал я, — Плохая компания эти мошенники, но я нахожусь в таком положении, что волей-неволей, а должен с ними путешествовать еще некоторое время — почему именно, не скажу вам. Если вы подымете тревогу, здешние горожане, пожалуй, освободят меня из этих лап; мне-то будет хорошо, но есть еще другой человек, которого вы не знаете, и он попадет в большую беду. Ну а мы должны спасти его, не так ли? Разумеется, должны. В таком случае, не станем подымать шума.

Эти слова навели меня на хорошую мысль. У меня мелькнуло в голове средство избавить себя и Джима от этих плутов: сделать так, чтобы их засадили в тюрьму, а самим поскорее удрать. Но я не мог отплыть на плоту среди бела дня, поэтому мой план мог быть приведен в исполнение только поздно вечером.

— Мисс Мэри Джен, — сказал я, — вот что мы сделаем — тогда вам не придется так долго оставаться у мистера Лотропа. Как далеко он живет?

— Без малого в четырех милях отсюда.

— Прекрасно. Поезжайте туда сегодня же, останьтесь там до девяти часов или до половины десятого, а потом велите отвезти себя назад — скажите, будто вспомнили о чем-то нужном. Если приедете сюда раньше одиннадцати, поставьте свечку вот на это окно и ждите до одиннадцати, если же я и тогда не явлюсь, значит, я далеко, вне опасности. Тогда вы выйдете, расскажете всем, что знаете, и устроите так, чтобы мошенников засадили в тюрьму.

— Хорошо, так я и сделаю.

— А если случится, что я не успею скрыться и меня заберут вместе с ними, тогда вы должны вмешаться, заявить, что я все рассказал вам заранее, и вообще стараться выгородить меня.

— Вступиться за тебя? Разумеется, я это сделаю. Они не посмеют тронуть ни единого волоска на твоей голове!

Ноздри ее раздулись, и глаза сверкнули…

— Если я успею бежать, — продолжал я, — меня здесь не будет, чтобы доказать, что эти плуты вовсе не ваши дяди; да если б я и был здесь, я один все равно не в силах это доказать. Одно я могу: поклясться, что это негодяи, обманщики! Ведь и это чего-нибудь да стоит! Но другие могут их обличить лучше, чем я, им больше поверят. Я вам скажу, как их разыскать. Дайте мне карандаш и клочок бумаги. Ну вот и написал: «»Царственное диво», «Камелеопард» в Бриксвилле». Спрячьте это, да смотрите, не потеряйте. Когда суду понадобится разведать кое-что про этих мошенников, пусть пошлют в Бриксвилл и скажут, что поймали людей, игравших в театре «Царственное диво», да пусть, кстати, попросят прислать свидетелей. Вот увидите: стоит вам поманить, и сюда нахлынет весь городок Бриксвилл, мисс Мэри!

Теперь, кажется, все устроено.

— Аукцион должен идти своим чередом, вы не тревожьтесь. Никто не обязан платить за купленные вещи ранее чем сутки спустя после аукциона, а наши плуты не отвяжутся, пока не добудут всех денег, но ведь при теперешнем положении продажа не пойдет в счет, и они денег не получат. Точь-в-точь, как было с неграми: продажа не действительна, и негры скоро вернутся сюда. Негодяи до сих пор не могут получить деньги за негров — они попали в капкан, мисс Мэри…

— Хорошо, — сказала она, — теперь я побегу накрывать стол для завтрака, а потом сейчас же поеду к мистеру Лотропу.

— Ну нет, это не годится, мисс Мэри Джен! Ни под каким видом, — надо ехать до завтрака.

— Почему же?

— А как вы полагаете, почему я хотел, чтобы вы уехали отсюда, мисс Мэри?

— Право, я об этом раньше не думала… Почему же?

— А потому, что ваше лицо не из тех деревянных физиономий, по которым ничего не угадаешь, — у вас лицо как открытая книга, — на нем можно ясно читать ваши мысли. Неужели вы думаете, что можете встретиться с вашими дядюшками, когда они подойдут к вам здороваться и целоваться, и не…

— Полно, полно, перестань! Да, разумеется, я уеду сейчас же и буду очень рада. А как же мне сестер оставить одних?

— Уж об этом не беспокойтесь. Вашим сестрам придется еще немного потерпеть. Ведь мошенники заподозрят неладное, если вы все вдруг уедете. Мне не хочется, чтобы вы виделись ни с ними, ни с сестрами, ни с кем в городе. Спроси вас кто-нибудь из соседей, как здоровье ваших дядюшек, ваше лицо мигом все выдаст. Нет, поезжайте с богом, мисс Мэри Джен, я уж с ними справлюсь. Я скажу мисс Сюзанне, что вы поручаете ей передать ваш привет дядюшкам и сообщить им, что вы уехали на несколько часов — отдохнуть, что ли, или развлечься и навестить знакомых, а вернетесь сегодня же вечером или завтра поутру!..

— Можно просто сказать, что я поехала навестить знакомую, я вовсе не желаю, чтобы им передавали мой привет.

— Ну, хорошо, не будем спорить. А вот еще что: остается мешок с деньгами!..

— Ну, что делать, они его забрали! Какую же дуру я разыграла, и как ловко они выманили у меня эти деньги!

— Нет, ошибаетесь — деньги не у них.

— Как! У кого же они?

— Я сам желал бы знать, да не знаю. Мешок был у меня в руках, потому что я украл его, украл для того, чтоб отдать вам… И я знаю, куда спрятал его, но боюсь, что теперь его уже там нет. Я ужасно сожалею, мисс Мэри Джен, сожалею от всей души — но, ей-ей, я поступил как только мог лучше, честное слово! Меня чуть-чуть не поймали с деньгами в руках, мне оставалось только сунуть их в первое попавшееся место и бежать — а место-то оказалось нехорошее.

— О! Перестань бранить себя, я этого не позволю: значит, иначе поступить нельзя было, не твоя это вина. Куда же ты спрятал деньги?

Мне не хотелось опять наводить ее на грустные мысли о ее недавнем горе: язык у меня не поворачивался сказать ей такую ужасную вещь и воскресить в ее воображении это мертвое тело в гробу с мешком денег на животе! Целую минуту я не мог произнести ни слова. Наконец я решился:

— Если позволите, я лучше не скажу вам, куда я спрятал деньги, мисс Мэри Джен, но напишу на бумажке, и вы можете прочесть ее по дороге, отправляясь к мистеру Лотропу. Согласны?

— О да, конечно!

Вот что я написал: «Я положил мешок с деньгами в гроб. Случилось это, когда вы плакали возле покойника поздно ночью. Я стоял за дверью, и мне было очень жалко вас, мисс Мэри Джен».

Глаза мои опять налились слезами: я вспомнил, как она плакала там, одна-одинешенька, ночью, а эти дьяволы спали под ее кровом, позоря ее и обирая до нитки. Сложив бумажку, я подал ей и заметил, что ее глаза полны слез. Она крепко пожала мне руку, сказав:

— Прощай, я все исполню, как ты велел, и если мы никогда больше не увидимся, знай, что я век тебя не забуду, буду вспоминать о тебе часто-часто и молиться за тебя!..

С этими словами она ушла.

Молиться за меня! Если б она знала, то выбрала бы себе какую-нибудь более легкую работу. Впрочем, я готов поклясться, она все равно не отказалась бы — такой уж у нее кроткий нрав. У нее хватило бы духу молиться за самого Иуду-Предателя — чудесная девушка! Умная, а уж что касается красоты и доброты — она всех за пояс заткнет. Я уже больше не видал ее с той минуты, как она вышла из этой комнаты; нет, я никогда не видал ее с тех пор, но я думал о ней и миллион раз вспоминал про ее обещание молиться за меня.

Должно быть, Мэри Джен прошла черным ходом, потому что никто не видел, как она вышла из дому. Встретившись с Сюзанной и с Заячьей Губой, я спросил:

— Как фамилия тех ваших знакомых, что живут по ту сторону реки и куда вы часто ездите в гости?

— Там их много,— отвечали они,— но чаще всего мы ездим к Прокторам.

— Вот именно, как раз эта самая фамилия, — а я и позабыл ее. Мисс Мэри Джен велела мне передать вам, что она уехала туда второпях, — кто-то у них заболел…

— Кто же именно?

— Право, не знаю, по крайней мере, забыл; но, кажется, это…

— Господи, уж не Ханна ли?

— К сожалению, я должен сказать, что это именно Ханна.

— Да ведь она была совсем здорова на прошлой неделе! Что же, опасно она больна?

— Очень опасно! Всю ночь над ней провозились; не надеются, что она протянет дольше суток.

— Скажите, пожалуйста, какое горе!.. Да что с ней приключилось?

Сразу я не мог придумать ничего мало-мальски вероятного и брякнул:

— Свинка!

— Как! Только свинка? Да разве кто умирает от свинки?

— Вы бы не то заговорили, если б знали… Эта свинка совсем особенная, нового сорта… как сказала мисс Мэри Джен.

— Как же это нового сорта?

— Потому что к ней примешано многое другое.

— Что же такое?

— А вот что: корь, коклюш, рожа, чахотка, желтая лихорадка, воспаление мозга и еще не знаю что…

— Боже мой! И все это они называют свинкой?

— Мисс Мэри Джен так сказала…

— Хорошо, но почему, скажите на милость, это называют свинкой?

— Потому что это и есть свинка — с нее вся болезнь начинается.

— Но ведь тут смысла нет! Человек может ушибить себе палец, потом принять яду, упасть в колодец, сломать себе шею, пустить себе пулю в лоб, и если кто спросит — отчего он умер, какой-нибудь простофиля ответит: «Он ушиб себе палец». Разве тут есть какой-нибудь смысл? Нет. Ну и в твоей истории нет смысла. И это заразно?

— Разумеется! Какая вы смешная! И раз эта хворь пристанет, уж не скоро от нее отделаетесь.

— Но это ужасно! — молвила Заячья Губа с сокрушением.— Пойду сейчас же к дяде Гарвею и…

— О да, — прервал я, — Надо непременно сказать. Я бы, разумеется, сказал, и не теряя времени.

— Почему же?

— Сообразите сами и поймете. Ведь ваши дядюшки должны спешить как можно скорее в Англию. Неужто же вы думаете, что они будут настолько подлы, чтобы уехать, а вас пустить одних совершить такое далекое путешествие? Вы знаете, что они будут ждать вас. Отлично. Ваш дядя Гарвей — духовное лицо, не так ли? Прекрасно; разве духовное лицо захочет надуть пароходного шкипера и заставить его принять мисс Мэри Джен на пароход? Вы сами знаете, что нет. Что же он сделает тогда? Конечно, скажет: «Очень жалко, но надо оставить мои церковные дела на произвол судьбы, потому что моя племянница подвергалась опасности схватить свинку с такими ужасными осложнениями, так что мой прямой долг — остаться покуда здесь и выждать положенный срок — три месяца, в течение которых обнаружится, заразилась она или нет». Но все равно, если вы находите, что лучше пойти сказать дяде Гарвею…

— Пустяки! Какая радость сидеть здесь, когда так весело в Англии. Не говори глупостей!

— Все-таки, может быть, вам лучше сказать кому-нибудь из соседей…

— Послушай, мальчик, ты глуп как пробка… Неужели ты не можешь сообразить, что те сейчас же пойдут и разболтают! Одно средство — никому не говорить об этом ни слова.

— Может быть, вы и правы. Делайте как хотите!

— Во всяком случае, мне кажется, надо предупредить дядю Гарвея о том, что она уехала на время, чтобы он не беспокоился.

— Да, мисс Мэри Джен так и приказала: «Скажи, говорит, чтобы сестрицы передали мой сердечный привет и поцелуй дяде Гарвею и дяде Вильяму и сообщили, что я уехала за реку навестить мистера… мистера…», как, бишь, фамилия тех богатых знакомых, которых еще так любил ваш дядюшка Питер?..

— Вероятно, ты говоришь об Эпторпах, не правда ли?

— Ну да, конечно, они. Черт побери эти проклятые фамилии — вечно перезабудешь… Ну, вот она и велела сказать, будто поехала просить этих Эпторпов, чтобы они непременно пришли на аукцион и купили этот дом, по желанию дяди Питера. Затем, если она почувствует себя не слишком утомленной, то вернется домой вечером, а не то переночует там. Не говорите ни слова о Прокторах, а только упомяните Эпторпов,— это будет сущая правда, потому что она в самом деле хочет переговорить с ними о покупке дома — она сама мне сказала.

Девочки побежали к дядюшкам передавать им приветы, поцелуи и поручения сестры.

Теперь все улажено, девочки не проговорятся,— им хочется в Англию. Король с герцогом предпочтут, чтобы Мэри Джен похлопотала по делам аукциона, чем была бы тут, рядом с доктором Робинсоном. Я был очень доволен; дельце обделано чисто — сам Том Сойер не мог бы придумать лучше! Разумеется, он напустил бы больше шику, а я не умею — не так воспитан.

Аукцион устроили на городской площади, и тянулся он долго-предолго. Старик присутствовал тут же, скорчив умильную рожу: он стоял на возвышении возле аукциониста, время от времени вставляя словечко из Священного Писания или какую-нибудь прибаутку, а герцог расхаживал в толпе, мычал по-своему и старался всем понравиться.

Мало-помалу дело дошло до конца. Все распродано, решительно все, кроме маленького участка на кладбище. Принялись и за этот участок,— я не видывал такой жадной акулы, как этот король! Покуда они возились с этим участком, к пристани подошел пароход, а минуты через две показалась целая толпа, с криком, хохотом, шутками:

— Вот тебе раз! Еще одна пара наследников объявилась у старого Питера Уилкса — выбирайте кого угодно!

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (2 оценок, среднее: 3,00 из 5)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.