Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна

Глава XXV

Они! — Притворство. — Поминки. — Наследство Уилкса. — Плохое помещение денег.

В одну минуту новость облетела весь город; куда ни глянь — отовсюду народ бежал бегом, иные даже надевали камзолы и куртки уже на ходу. Скоро мы очутились среди целой толпы, шум и топот был такой, словно марширует целый полк. Во всех дверях и окнах торчали любопытные головы. Поминутно кто-нибудь спрашивал, выглянув из-за забора:

— Что? Приехали?..

А бежавшие с толпой отвечали:

— Можете биться об заклад, что приехали!

Когда мы дошли до дому, вся улица была запружена народом, и все три девушки стояли в дверях. Мэри Джен была рыжеволосая, но прехорошенькая — таких я еще не видывал. Ее лицо и глаза сияли от восторга — так она обрадовалась приезду дядюшек Король раскрыл объятия, Мэри Джен кинулась ему на шею, а Заячья Губа подбежала к герцогу — и пошла потеха! Почти все, по крайней мере все женщины, плакали от умиления, глядя, как родственники, наконец, свиделись и как теперь счастливы вместе.

Король украдкой подтолкнул герцога локтем, потом оглянулся, увидал гроб, стоявший в углу на двух стульях, — и тогда оба, обнявшись и прижав одну руку к глазам, направились туда торжественным шагом. Все расступились, чтобы дать им дорогу; говор и шум сразу утихли, послышалось: «шш!..» Мужчины все поснимали шапки и стояли, потупив головы. Можно было даже услышать полет мухи. Дойдя до гроба, они нагнулись, заглянули туда и так заревели, что их можно было услышать и в Орлеане; они обнимались, упираясь подбородками друг другу в плечи, это продолжалось минуты три-четыре. Я еще не видывал, чтобы кто-нибудь так заливался слезами, как эти двое плутов. И представьте: все следовали их примеру — столько тут было воды пролито, я и не знаю! Потом один встал по одну сторону гроба, другой по другую, оба опустились на колени, склонили головы на край гроба и погрузились в тихую молитву. Ну, когда дошло до этого, толпа так растрогалась, что вы и представить себе не можете! Все кинулись на колени и зарыдали громко, в голос; бедные девочки тоже; каждая женщина подходила к сиротам, не говоря ни слова, целовала их в лоб так торжественно, клала им руку на голову и устремляла глаза в небо, между тем как слезы ручьем текли у нее по щекам, наконец, уходила, рыдая и всхлипывая, и уступала свое место другой женщине. В жизнь свою я не видывал ничего противнее!

Но вот король поднялся, выступил немного вперед и, сделав над собой усилие, прошамкал сквозь слезы трогательную речь о том, какое тяжелое испытание для него и его бедного брата потерять покойника и не увидеть его в живых после долгого путешествия в четыре с лишним тысячи миль, но это испытание смягчено для них этим милым сочувственным приемом и этими святыми слезами, — за это он их всех благодарит от всего сердца и от имени брата; словами этого не выскажешь, слова холодны и бессильны… и разный подобный вздор и чепуху, так что слушать было тошно. Под конец он наскоро пробормотал какие-то молитвенные слова, отвернулся и пошел рюмить пуще прежнего.

Едва успел он это выговорить, как кто-то в толпе подхватил молитву, все к нему присоединились, запели во весь голос псалом, и это дружное пение согрело сердце и стало так приятно, как бывает, когда выйдешь наконец из церкви. Музыка — вещь хорошая, особенно же после всего этого обмана и притворства она подействовала на меня таким освежающим образом и звучала так честно, отрадно!

Король объявил, что он и его племянницы будут очень рады, если некоторые из присутствующих, ближайшие друзья дома, останутся здесь отужинать нынче вечером, помянуть покойника; если бы бедный брат, лежащий бездыханным, мог говорить, он назвал бы имена этих друзей, потому что это имена дорогие его сердцу, он частенько упоминал их в письмах; все равно, он назовет их сам: это преподобный мистер Гобсон, дьякон Лот Гови, мистер Бен Реккер, Абнер Шекл-форд, Леви Белл, и доктор Робинсон с их супругами, и вдова Бартлет.

Пастор Гобсон и доктор Робинсон оказались вместе где-то на другом конце города: доктор спроваживал на тот свет одного больного, а священник снабжал его последними утешениями. Адвокат Белл уехал в Луисвилл по делам. Остальные же приятели были все налицо, подходили к королю, пожимали ему руку, благодарили его. Точно так же трясли руку и герцога, но не говорили с ним ни слова, только улыбались, бессмысленно качая головами, а он делал разные знаки руками, лепеча все время: «Гоо-гоо-гоо-гоо», словно младенец, который не умеет говорить.

Король долго еще болтал, ухитряясь разведывать чуть ли не про каждую собаку в городе, а сам в разговоре нарочно упоминал разные мелочи, пустячные случаи, тогда-то и тогда-то происходившие либо в городе, либо в семействах Джорджа и Питера. Он объяснял, что все это Питер писал ему в письмах, но это ложь: всякую безделицу он выведал от того глупого парня, которого довез в лодке к пароходу.

Между тем Мэри Джен принесла письмо, оставленное покойным дядей; король прочел его вслух, утирая слезы. По этому письму дом и три тысячи золотом предназначались девушкам, а кожевенная мастерская (работавшая очень хорошо), вместе с другими домами и землей (стоимостью около семи тысяч долларов), да еще остальные три тысячи золотом доставались Гарвею с братом; тут же было указано, где спрятан капитал в шесть тысяч долларов: внизу, в погребе. Оба мошенника вызвались принести оттуда казну, чтобы все поделить, как следует; меня заставили идти вперед со свечой. Мы затворили за собой дверь подвала и, когда нашли мешок, высыпали деньги на пол. Любо-дорого было смотреть на всю эту кучу золота! А у короля глаза так и разгорелись! Он хлопнул герцога по плечу:

— Глянь-ка! Ведь все настоящие, не фальшивые! Ну, Бриджи, перед этим наш недавний заработок с «Камелеопардом» — сущие пустяки, правда?

Герцог с этим согласился. Они запустили лапы в груду денег, пересыпали их между пальцами, так что монеты со звоном катились на пол.

— Что и говорить, Бриджи, видно, нам на роду написано быть братьями богатого человека и его наследниками. Вот что значит уповать на Провидение! Это самый лучший путь, как ни верти… Я уж все пути перепробовал — нет лучше этого.

Всякий другой остался бы доволен такой пропастью золота и принял бы ее на веру — так нет же, они взялись пересчитывать деньги. Пересчитали и не досчитались четырехсот пятнадцати долларов.

— Черт его подери, — сказал король, — и куда это он мог девать четыреста пятнадцать долларов!

Они обыскали весь погреб, но ничего не нашли.

— Ну, что ж, — возразил герцог, — покойник был человек больной, мог и обсчитаться — вот я как об этом полагаю. Самое лучшее, мне кажется, оставить это как есть и промолчать. Можем обойтись и без этих денег.

— Ну, конечно, это сущий вздор, мы можем и без них обойтись. Об этом я не забочусь, а вот я думал про верность счета. Здесь, знаете ли, нам надо быть ужасно честными, благородными, прямодушными. Следовало бы стащить мешок наверх, да там и пересчитать деньги перед всеми, тогда не было бы подозрений. Но если покойник сказал, что там полных шесть тысяч, то не хотелось бы…

— Постойте, — молвил герцог, — Пополним дефицит своими деньгами! — И он начал вытаскивать доллары из своего собственного кармана.

— Удивительная идея, чудесная идея! — воскликнул король, — Умная же у вас башка! Гляди-ка, опять нас выручает наш «Камелеопард»!

Старик тоже принялся вываливать из кармана монеты и складывать их кучкой.

Как ни жалко было, а пополнили шесть тысяч долларов до последнего гроша.

— Знаете ли,— заметил герцог,— мне пришла в голову еще одна мысль: пойдем наверх, пересчитаем деньги при всех и отдадим их девочкам.

— Создатель мой! Герцог, позвольте обнять вас! Это блестящая мысль! У вас действительно гениальная голова! Да, это мастерская проделка, или я ничего не смыслю… Пусть-ка попробуют заподозрить нас в обмане. После этого мы их обезоружим!

Когда мы поднялись наверх, все столпились вокруг стола, король пересчитал деньги и сложил их в кучки, по триста долларов в каждой,— получилось двадцать аккуратных маленьких стопок Все смотрели с жадностью, облизываясь. Потом свалили золото назад в мешок Смотрю, а король опять собирается говорить речь.

— Друзья мои, — начал он, — мой бедный покойный брат поступил великодушно с теми, кто остался в сей юдоли скорби. Он поступил великодушно и с этими бедненькими овечками, которых любил и лелеял, — несчастные сиротки, без отца и матери! Конечно, он оставил бы им еще больше, если б не боялся обидеть своего дорогого Вильяма и меня. Но, спрашивается, обидело бы это нас? Мне кажется, тут не может быть сомнений. Какие бы мы были братья, если б не поняли его намерений в такую минуту? Какие мы были бы дяди, если б согласились ограбить — да, ограбить этих кротких, бедных овечек, которых он так любил? Насколько я знаю Вильяма, а, мне кажется, я знаю его хорошо, то думаю, что и он… впрочем, погодите, я спрошу его.

Он повернулся и стал делать герцогу какие-то знаки руками. Герцог сначала бессмысленно выпучил на него глаза, потом вдруг словно понял его мысль, да как бросится к королю, мыча от радости, и как начнет его тискать в объятиях — кажется, и конца этому не будет!

— Я так и знал,— продолжал король,— надеюсь, это убедит всех присутствующих, каковы его чувства. Итак, Мэри Джен, Сюзанна, Джоан, вот возьмите деньги, возьмите их все! Это дар покойного, лежащего там, внизу, хладным трупом, но, наверное, его душа ликует в настоящую минуту!

Мэри Джен бросилась ему на шею, Сюзанна и Заячья Губа кинулись к герцогу; таких поцелуев и объятий я еще отроду не видывал. Все облепили мошенников со слезами на глазах, пожимали им руки, приговаривая:

— Какой благородный поступок! Добрые души! И как они могли!..

Но скоро опять заговорили о покойнике, какой он был добрый и какая потеря, что он умер, и все такое. Между тем вошел какой-то высокий мужчина с выдающимися челюстями, протискался сквозь толпу и остановился, не говоря ни слова. Никто с ним не заговаривал: в это время разглагольствовал король, и все развесили уши, слушая его. А король-то и рад, мелет да мелет без устали.

— Вот вы — ближайшие друзья покойника,— говорил он,— поэтому вас и приглашают сюда нынче вечером. Но завтра должны прийти все без исключения. Ведь он всех любил, всех уважал, поэтому подобает, чтобы его похоронная оргия была публичной…

Свою речь он прерывал охами, вздохами; он явно упивался своим красноречием — раза два-три он проронил опять слово — «оргия», покуда, наконец, герцог не потерял терпения: он написал на клочке бумаги: «не оргия, а погребение, старый дурак», и передал ему бумажку через головы толпы. Король прочел, сунул бумажку в карман и проговорил:

— Бедный Вильям! Хоть он и убогий, а сердце у него золотое: просит меня всех пригласить на похороны, всех приветствовать и обласкать. Но напрасно он хлопочет — я уже сам об этом подумал.

Речь полилась снова спокойно и плавно, изредка оратор опять упоминал свою «похоронную оргию». Наконец, произнеся это слово в третий раз, он пояснил:

— Я говорю «оргия» не потому, чтобы это было общеупотребительное выражение — обыкновенно здесь говорится «погребение», но потому, что оргия, в сущности, вернее. Слово «погребение» уже не употребляется в Англии — вышло из обихода. Теперь у нас говорится — оргия. Оргия лучше, потому что ближе выражает мысль: это слово, состоящее из греческого orgo — то есть открытый, наружный, и еврейского jeesum — означающего зарыть, скрыть. Итак, вы видите, похоронная оргия есть публичное погребение…

Ведь эдакий плут! Человек с выдающимися челюстями так прямо и расхохотался ему в лицо. Все были возмущены.

— Что это с вами, доктор?

А Абнер Шеклфорд сказал ему:

— Послушайте, Робинсон, вы еще не слыхали новости? Ведь это Гарвей Уилкс!

Король ласково улыбнулся и протянул свою лапу со словами:

— Так вот, дорогой друг и врач моего бедного брата! Я…

— Прочь руки! — крикнул доктор, — Это вы-то говорите как англичанин, вы!.. Более жалкой подделки я и не слыхивал. И вы выдаете себя за брата Питера Уилкса! Плут и обманщик — вот вы кто!

И как же все тут переполошились! Окружили доктора, старались его урезонить, объясняя ему, как Гарвей уже доказал, что он действительно Гарвей, а не самозванец, — всех знает по имени, даже собак Доктора слезно умоляли не оскорблять чувств Гарвея, не оскорблять чувств бедных девочек и тому подобное. Но все напрасно — он продолжал бушевать, доказывая, что если человек выдает себя за англичанина, а сам даже не умеет как следует подражать английскому говору, то он просто лгун и обманщик. Бедные девочки вешались на шею королю, заливаясь слезами. Вдруг доктор обращается к ним:

— Я был другом вашего отца, и я ваш друг. Предостерегаю вас в качестве друга, истинного честного друга, который хочет охранить вас и избавить от беды,— оставьте вы этого мошенника, не имейте ничего общего с этим бродягой и его идиотскими цитатами, греческими и еврейскими, как он их величает! Это обманщик самого низшего разбора! Явился он сюда с целым запасом имен и пустых фактов, подобранных где-то случайно, а вы принимаете это за доказательства, и эти безрассудные друзья помогают вас дурачить! Мэри Джен Уилкс, вы знаете меня как друга, бескорыстного друга. Послушайтесь же меня, прогоните этого плута — прошу вас, сделайте это. Согласны?

Мэри Джен гордо выпрямилась — и как она была хороша в эту минуту!

— Вот мой ответ! — сказала она, передавая королю мешок с деньгами. — Возьмите, дядя, эти шесть тысяч долларов, поместите их куда вам заблагорассудится для меня и сестер, а расписки мне не надо!..

Она обняла короля, а Сюзанна и Заячья Губа обняли его с другой стороны. Все захлопали в ладоши, затопали ногами, поднялась целая буря. А король гордо поднял голову и улыбнулся.

— Ладно, — промолвил доктор, — я умываю руки!.. Но предупреждаю вас: скоро настанет время, когда вам будет делаться дурно при одном воспоминании об этом дне!

С этими словами он вышел из комнаты.

— Ладно, ладно, доктор, — проговорил король насмешливо, — когда сделается дурно, мы пришлем за вами!

Все расхохотались, находя шутку удивительно остроумной.

Глава XXVI

Ужин. — Гек проговаривается. — Заячья Губа просит у Гека прощения. — Гек похищает деньги.

Когда все ушли, король спросил Мэри Джен, есть ли у них свободные комнаты. Она отвечала, что есть одна — для дяди Вильяма; что касается дяди Гарвея, то она может уступить ему свою собственную комнату, а сама устроится у сестер. Кроме того, вверху, на чердаке, есть еще чуланчик с постелью. Король объявил, что чуланчик пригодится для его лакея, то есть для меня.

Мэри Джен повела нас наверх, показала комнаты, простые, но уютные. Она было хотела вынести из своей комнаты свои юбки, платья и много разных мелочей, но дядя Гарвей сказал, что они ему не мешают. Юбки висели по стене, а над ними была протянута ситцевая занавеска, спускавшаяся до самого пола. В углу стоял старый волосяной чемодан, в другом углу ящик с гитарой; повсюду виднелись разные безделушки и мелкие вещицы, которыми девушки любят украшать свои комнаты. Король заметил, что с ними даже веселее и уютнее, и просил ничего не убирать. Комната герцога была довольно маленькая, но достаточно хороша для него, точно так же и моя каморка.

Вечером у нас был большой ужин, собралось много гостей, мужчин и дам. Я стоял за стульями короля и герцога, прислуживая им, а негры прислуживали остальным гостям. Мэри Джен сидела на конце стола, рядом с Сюзанной, и все говорила: «Ах, какие плохие гренки», или: «Как не удались консервы», или: «Как жестки жареные цыплята» — и тому подобный вздор, известно, что обыкновенно говорят хозяйки, напрашиваясь на комплименты; а гости, понимая в чем дело, беспрестанно возражали: «Как это вам удается так аппетитно поджаривать гренки?» Или: «Скажите, ради бога, где это вы достаете такие удивительные пикули?» И все в таком роде, пустая болтовня, словом, что всегда говорится на званых ужинах.

Когда пиршество окончилось, я и Заячья Губа сели вместе ужинать на кухне объедками, в то время как остальные помогали неграм мыть посуду. Заячья Губа все выведывала у меня про Англию, и, черт побери, минутами мне казалось, что лед готов подо мной подломиться.

— Видали вы когда-нибудь короля? — спрашивала она.

— Кого это? Вильгельма Четвертого? Как же, он постоянно ходит в нашу церковь. (Я вспомнил потом, что он давно умер, однако и глазом не моргнул.)

— Как? Аккуратно ходит в церковь? — удивлялась она.

— Да каждый раз. Его скамья против нашей, по ту сторону от кафедры.

— А я думала, он живет в Лондоне.

— Разумеется, в Лондоне, а где же еще?

— Да ведь вы-то жили в Шеффилде?..

«Ну, — думаю, — попался я!» Пришлось притвориться, будто я подавился косточкой от цыпленка, а тем временем успел сообразить, как мне выпутаться.

— Я хотел сказать, что он аккуратно посещает нашу церковь, когда бывает в Шеффилде. Это случается каждое лето, когда он приезжает на морские купанья.

— Что вы! Ведь Шеффилд вовсе не на морском берегу…

— А кто же говорит, что он на морском берегу?

— Да вы же сами сказали.

— Вовсе я этого не говорил.

— Говорили.

— Неправда, ничего подобного не говорил.

— Что же вы сказали в таком случае?

— Я сказал, что он приезжает брать морские ванны — вот что!

— Странно… Как же он может брать морские ванны, коли там и моря-то нет?

— Ничего вы не понимаете…— сказал я,— видели вы когда-нибудь конгрессовскую воду?

— Да.

— Разве нужно отправляться в Конгресс, чтобы получить ее?

— Нет, конечно.

— Ну вот, и Вильгельму Четвертому тоже не надо ездить на море, чтобы брать морские ванны…

— Как же он берет их?

— Точно так же, как люди получают конгрессовскую воду, — в бочках. Там во дворце в Шеффилде устроены печи, и он велит нагревать воду. На море это сделать неудобно.

— А, теперь понимаю! Чего же вы не сказали раньше, только время тратили попусту.

Слава богу, опять я выпутался, — мне стало весело и спокойно на душе. Она продолжала расспрашивать:

— И вы тоже ходите в церковь?

— Да, очень аккуратно.

— Где же вы сидите?

— Как где? На нашей скамье.

— На чьей скамье?

— На скамье вашего дядюшки Гарвея.

— На что же ему скамья?

— Странно! Чтобы сидеть на ней! А вы думали на что?

— Я думала, у него кафедра.

Черт его побери, я и позабыл, что он священник! Опять я попал впросак: вторично пришлось подавиться косточкой; оправившись, я сказал:

— Так вы воображаете, что в церкви всего один священник!

— На что же их больше?!

— Как! Чтобы говорить проповеди перед королем! Экая бестолковая девочка! Да там их ни больше ни меньше как семнадцать человек!

— Семнадцать! Господи! Да я бы ни за что не выдержала такого ряда проповедей, хотя бы мне пришлось лишиться вечного спасения. Должно быть, как начнут говорить, так и не перестают целую неделю!

— Вздор! Разве они говорят проповеди все зараз в один день? Говорит всего один из них.

— А что же остальные-то делают?

— Так себе, ничего особенного. Шляются вокруг, передают тарелку, или там что придется. Но большею частью ничего не делают.

— На что же их держат?

— Так, для пущей важности. Ничего-то вы не знаете!

— Мне и не нужно знать таких глупостей. А как со слугами обращаются в Англии? Лучше, чем у нас с неграми?

— Ну нет! Там слуги хуже собак

— Дают им отпуск на праздники, как у нас на Рождество, на Новый год или в день Четвертого июля?

— Как бы не так! Тем-то и худо в Англии. Поверите ли, Заячья… Джоан, бишь, слуги никогда не видят праздника, круглый год не ходят ни в цирк, ни в театр, ни на представления для негров, словом, никуда.

— Ни даже в церковь?

— Ни даже в церковь.

— Но ведь вы же всегда ходите в церковь?

Ну, опять проврался — позабыл, что я слуга старика! Однако я тотчас же вывернулся, объяснив с грехом пополам, что лакей другое дело, это не простой слуга — тот обязан ходить в церковь хочешь не хочешь и сидеть на фамильной скамье, такой уж закон. Должно быть, мое объяснение вышло очень нескладно, потому что девочка осталась недовольна.

— Дайте мне слово, как честный индеец, что вы не лжете!

— Как честный индеец, — пробормотал я.

— Так ничего не солгали?

— Ничего, ни единого слова.

— Положите руку на эту книгу и повторите, что не лгали.

Я заметил, что это только словарь, и смело положил на него руку. Она немного успокоилась.

— Хорошо, кое-чему я поверю, но остальным вашим россказням — боже сохрани!

— Чему это ты не поверишь, Джо? — спросила Мэри Джен, входя в комнату вместе с Сюзанной. — Нехорошо и несправедливо так обижать мальчика, он на чужой стороне, в чужом доме! Каково бы тебе было, если б с тобой так поступили?

— У тебя вечно такая манера: бросаться защищать всякого, прежде чем его даже обидят. Я ничего ему не сделала дурного! Он наговорил мне вздору, и я только объявила, что не намерена верить всему — больше ничего. Надеюсь, он может снести такую безделицу, не так ли?

— Мне все равно, безделица это или что-нибудь важное, но он здесь у нас в доме, он приезжий, и с твоей стороны нехорошо было так говорить. Будь ты на его месте, ведь ты бы обиделась?

— Но, Мэри, он говорил…

— Это все равно, что бы он ни сказал, не в этом дело. Главное то, что ты должна обходиться с ним ласково и не говорить ему обидных вещей, не давать чувствовать, что он не дома, а у чужих людей.

«Какова! — подумал я, — И такую-то девушку я позволю ограбить этой старой гадине!»

Потом пришла очередь Сюзанны, и она дала Заячьей Губе порядочный нагоняй.

Опять мне подумалось: «А вот и другая, которую я помогаю обобрать!»

Тогда Мэри Джен снова принялась журить сестру, но так мило, кротко — иначе она не умела, — что, когда кончила, бедная Заячья Губа была совсем пристыжена.

— Ну, теперь, Джоан, — сказали обе девушки, — попроси у него прощенья.

Она и попросила. Да так мило, что любо было слушать; право, я пожалел, что не могу еще налгать ей с три короба, лишь бы услышать еще раз, как она просит прощенья.

Все три девушки сейчас же принялись стараться изо всех сил, чтобы я почувствовал себя как дома и знал, что меня окружают друзья. У меня стало так скверно на душе, я почувствовал себя таким низким подлецом, что тут же сразу принял решение: во что бы то ни стало спасу для них деньги или сам пропаду!

Я ушел, как будто чтобы лечь спать, а на уме у меня было другое. Оставшись один, я начал обдумывать, как бы это устроить. Не пойти ли к доктору потихоньку и выдать ему мошенников? Нет, это не годится. Пожалуй, он скажет, кто донес, и тогда мне жестоко достанется от короля и от герцога. Или сказать по секрету Мэри Джен? Нет, и это не годится. По ее лицу они сейчас же догадаются; а деньги-то у них в руках, они могут улизнуть, и тогда все пропало. Если же она призовет кого-нибудь на помощь, меня замешают в дело. Нет, есть только одно хорошее средство. Я как-нибудь изловчусь украсть деньги, украсть так, чтобы плуты даже и заподозрить меня не могли. Им здесь хорошо; они отсюда не уберутся, покуда не выжмут все, что можно, из этого семейства и не обморочат весь город основательно, так что времени у меня довольно. Украду деньги и спрячу их; а потом, очутившись далеко, напишу Мэри Джен, куда я спрятал ее капитал. Лучше стащить деньги нынче же ночью, а то, пожалуй, доктор только притворяется, что ему все равно. Чего доброго, спугнет их отсюда раньше, чем я думаю.

Итак, я решил обыскать комнаты. Наверху в зале было темно, однако я быстро нашел спальню герцога и стал прокрадываться по стенке; но вдруг сообразил, что вряд ли король доверит кому-нибудь деньги, кроме своей собственной персоны; и вот я пробрался в его комнату и стал шарить кругом. Но я ничего не мог сделать в потемках, а зажечь свечу, разумеется, было опасно. Удобнее подстеречь их и подслушать. Вскоре я услышал приближающиеся шаги и хотел было спрятаться под кровать, однако она оказалась не там, где я думал, зато я наткнулся на занавеску, скрывавшую юбки Мэри Джен; живо юркнул туда, спрятался между платьев и притаился не шевелясь.

Негодяи вошли и затворили дверь; герцог первым делом заглянул под кровать. Как хорошо, что меня там не было! А между тем известно — всего удобнее прятаться под кровать, когда хочешь подслушать чужие секреты.

— Ну, в чем дело? — начал король, — Да смотрите, не размазывайте, потому что нам приличнее сидеть внизу и оплакивать покойника, чем торчать здесь и дать им случай пересуживать нас.

— Ваша правда, Капет. Видите ли, у меня из головы не выходит этот доктор. Я хотел бы знать ваши планы. По-моему, лучше всего нам удрать отсюда к трем часам утра и пуститься плыть по реке, забрав с собой все, что у нас есть. Особенно если принять во внимание, что нам все досталось так легко, — так сказать, прямо далось в руки; не будь этого случая, нам пришлось бы красть деньги. Я стою на том, чтобы захватить мешок, да и убраться подобру-поздорову.

У меня сердце упало от страха. Часа два тому назад мне было бы почти все равно, но теперь это встревожило и огорчило меня. Король всполошился.

— Как! Уйти, не продав остального имущества? Удрать сдуру и оставить всякого добра на восемь или на девять тысяч долларов? Ведь оно все тут налицо!

Герцог разворчался: будет с нас, говорит, и мешка с деньгами, нечего точить зубы на остальное, да и неблагородно ограбить дочиста бедных сирот, отнять у них все до последней нитки.

— Вот ведь как вы рассуждаете! — возразил король, — Мы ничего у них не отнимаем, кроме этих денег. Пострадают лишь покупатели: как только обнаружится, что мы не были законными собственниками, — а это откроется вскоре, — тогда продажа окажется недействительной, и все будет возвращено назад. Сироты опять получат свой дом, — довольно с них и этого: они молоды и здоровы, могут себе заработать кусок хлеба. И страдать-то им не придется. Подумайте только: есть на свете тысячи и тысячи людей, которым гораздо хуже живется. Полно, нечего их жалеть!

Словом, король убеждал его так, что он, наконец, уступил. «Хорошо, я согласен, но, по-моему, страшная глупость оставаться здесь, когда этот проклятый доктор сидит у нас на шее».

— Черт побери доктора! — воскликнул король, — Плюньте вы на него! Ведь все здешние простофили на нашей стороне!

Тут оба собрались идти вниз.

— Мне кажется, — заметил герцог, — мы плохо спрятали деньги.

Я почувствовал облегчение, — вот теперь узнаю, где они спрятаны!

— Почему? — спросил король.

— Потому что с нынешнего дня Мэри Джен будет носить траур; и первым делом, разумеется, негр, который убирает комнаты, получит приказание вынести отсюда все это тряпье,— а неужели вы думаете, что негр не воспользуется случаем поживиться?

— Чудесно! Ваша голова опять в порядке, герцог, — сказал король и отправился шарить под занавеской, всего в нескольких шагах от того места, где я притаился.

Я плотно прижался к стенке, боясь шевельнуться; я весь дрожал… Хотелось бы мне знать, что сказали бы эти молодцы, если б поймали меня! При этой мысли мне сделалось так жутко, что я попробовал лучше думать о том, что я сам сделал бы, если б меня накрыли. Но король вытащил мешок, прежде чем я успел что-нибудь сообразить. Они так-таки и не догадались, что я тут сижу. Они взяли мешок, сунули его сквозь прореху в соломенный матрац под периной, зарыли его хорошенько в солому и решили, что теперь бояться нечего, потому что негр, когда стелет постель, только взбивает слегка перину, а соломенного матраца никогда не перевертывает — разве один-два раза в год,— следовательно, нет опасности, что деньги могут быть украдены.

Но я-то знал, что мне делать! Не успели они спуститься до половины лестницы, как уже мешок был в моих руках. Я потащил его наверх, на свой чердак, и покуда спрятал у себя; конечно, лучше всего было бы припрятать деньги где-нибудь вне дома, а то, если наши аферисты их хватятся, они обыщут все закоулки. Я улегся совсем одетый, но заснуть не мог, мне не терпелось поскорее довести дело до конца. Вскоре я услышал, как король с герцогом вернулись к себе наверх; живо соскочил я со своей койки, приложился лицом к верхушке своей лесенки и стал ждать, не случится ли чего. Но ничего не случилось.

Я выждал, пока все замолкнет в доме, и потихоньку спустился с лесенки.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (2 оценок, среднее: 3,00 из 5)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.