Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна

Глава XXXI

Зловещие замыслы. — Джим исчез! — Воспоминания. — История об овцах. — Полезные справки. — В глубь страны.

Долго после этого мы не решались останавливаться ни в одном городке на своем пути. Теперь мы уже забрались далеко на юг, где стояла теплая погода, и очутились очень далеко от дома. Нам стали попадаться деревья, обросшие испанским мхом, свисавшим с веток, словно длинные седые бороды. Это был первый мох, что я видел; от него леса казались такими сумрачными и величавыми. Наши мошенники убедились, что опасность миновала, и опять принялись обчищать прибрежные селения. Сперва они прочли лекцию о трезвости, но эта афера принесла им очень мало барышей,— не на что даже было напиться. В другом селении они открыли школу танцев; но они умели танцевать не лучше кенгуру,— так что при первом же неуклюжем антраша публика возмутилась и вытурила их вон из городка. В другой раз они взялись давать уроки декламации — но недолго им пришлось декламировать: зрители повскакали с мест, здорово выругали декламаторов и прогнали их со срамом. Затем они пустились в месмеризм, в миссионерство, лечили, ворожили — словом, пробовали всего понемножку, но, должно быть, им крепко не везло. В конце концов они совсем упали духом, целые дни лежали на плоту и все думали, думали, не говоря ни слова между собой, страшно расстроенные и обескураженные.

Наконец, вдруг произошла в них перемена; они стали целыми часами лежать рядышком, в шалаше, близко сдвинув головы, и шептаться о чем-то. Мы с Джимом струсили не на шутку. Не понравились нам эти замашки — видно, они опять замышляют какую-нибудь дьявольскую проделку, пожалуй, еще похуже прежних. Стали мы гадать и так и сяк и решили, что, вероятно, они собираются либо забраться в чей-нибудь дом или магазин, либо заняться выпуском фальшивых денег, словом, затевают что-нибудь в этом роде. Тут мы совсем испугались и условились между собой, что ни за что на свете не станем путаться в подобные дела и чуть что-нибудь заметим, сейчас же бросим их на произвол судьбы, а сами удерем. Прекрасно. Однажды ранехонько поутру мы спрятали плот в удобное местечко, милях в двух ниже крошечного, убогого городка — Пайксвилла; король сошел на берег и велел нам сидеть спрятавшись, покуда он сбегает в город и проведает, не дошли ли туда слухи про «Королевского камелеопарда». «Ну, — думаю я про себя, — ты, наверное, собираешься ограбить чей-нибудь дом, а потом, когда кончишь свое дельце и прибежишь сюда, — нас и след простынет». Он прибавил, что если не вернется к полудню, то, значит, все обстоит благополучно, и тогда мы с герцогом можем сойти на берег.

Вот мы и ждали, не трогаясь с места. Герцог был сильно не в духе, ему не сиделось спокойно, он, видимо, был чем-то встревожен. Нам поминутно доставалось за каждый пустяк — ни в чем ему не угодишь! Наверное, что-нибудь да затевалось. Я был очень рад, когда настал полдень, а король не являлся. И вот мы с герцогом отправились в городок отыскивать короля; после долгих поисков мы наконец нашли его, хмельного, где-то в задней каморке маленького грязного кабачка; целая компания бродяг дразнила его ради потехи, а он ругался и угрожал изо всех сил, но до того был пьян, что не имел сил держаться на ногах и ничего не мог сделать своим обидчикам. Герцог выбранил его старым дурнем, король огрызнулся в ответ, и оба сцепились врукопашную, а я улизнул и стремглав полетел по берегу с быстротой лани — я смекнул, что надо воспользоваться случаем. Теперь уж не скоро они нас увидят — меня и Джима! Прибежал я к плоту, едва переводя дух, но радостный и счастливый.

— Джим, отчаливай, теперь мы в самом деле от них избавились!

Ответа не было — никто не вышел мне навстречу из шалаша. Джим исчез! Я крикнул во все горло — еще и еще раз… Побежал по лесу в одну сторону, потом в другую, крича и призывая его, но все напрасно — не было моего старого Джима! Тогда я сел и заплакал с горя. Но скоро я опять вышел на дорогу, стараясь сообразить, как лучше поступить; тут повстречал я какого-то мальчика и спросил его, не видал ли он такого странного на вид негра, при этом я описал его одежду.

— Как же, видел, — отвечал он.

— Где?

— Вон там, возле фермы Сайласа Фелпса, в двух милях отсюда. Это беглый негр, они его задержали. А что, разве ты ищешь его?

— Эка что выдумал! Я наскочил на него в лесу, часа два тому назад, и он пригрозил мне, что если я крикну, то он мне брюхо распорет, велел мне лечь и не двигаться с места. Я послушался, да с тех пор все и оставался там, боялся выйти.

— Ну, тебе больше нечего бояться, — заметил мальчик, — его поймали. Верно, бежал откуда-нибудь с дальнего Юга.

— Выгодное дельце для того, кто поймал его!..

— Еще бы! За него обещано двести долларов награды. Ведь это все равно что поднять деньги на улице.

— Конечно, и я бы мог его словить, кабы был побольше; ведь я первый увидел его. Кто же его захватил?

— Какой-то старик — не наш, а чужой, и продал свое право за сорок долларов, потому что ему надо было скорей уходить отсюда и он ждать не мог. Подумайте только! Уж я бы подождал сколько угодно, хоть семь лет!

— И я тоже! Но, может быть, его право больше и не стоит, коли он так дешево его продал. Верно, тут что-нибудь криво…

— Нет, все прямо, как струна! Я сам видел афишку. Там негр описан как на портрете; и плантация обозначена, откуда он бежал, где-то возле Нового Орлеана. Нет, уж извините — тут дело чистое, никому хлопот не может быть, я готов поручиться. Послушай-ка, дай мне табачку пожевать…

Табачку у меня не оказалось, и мы расстались. Я вернулся к плоту, залез в шалаш и призадумался. Но ничего у меня не выходило путного. Думал я, думал, до того, что голова даже разболелась, а все не мог сообразить, как выпутаться из беды. После такого долгого путешествия, после всего, что мы сделали для этих мошенников, теперь все пропало, все рухнуло, — они имели наглость сыграть с Джимом такую гнусную штуку и закабалить его в рабство на всю жизнь, да еще на чужбине,— за каких-нибудь подлых сорок долларов! Сперва мне пришло в голову, что в тысячу раз было бы лучше для Джима остаться невольником дома, где вся его семья, коли уж суждено ему быть в неволе! Не написать ли мне письмо Тому Сойеру и просить его сказать мисс Уотсон, где скрывается Джим? Но тотчас же я оставил эту мысль по двум причинам: во-первых, хозяйка будет возмущена его неблагодарностью — как он посмел сбежать от нее, и в наказанье продаст его куда-нибудь далеко, а если даже и не продаст, то всякий, разумеется, будет презирать неблагодарного, провинившегося негра; все время они будут давать это чувствовать Джиму, и бедняга очутится в жалком, угнетенном положении. Да и кроме того, подумайте только, что станется со мною! Всюду разнесут, что Гек Финн помогал негру бежать на волю; и если б мне пришлось потом встретить кого-нибудь из того города, я готов был бы сгореть со стыда. И так всегда: человек совершит низкий поступок, а потом не хочет отвечать за последствия; думает, что покуда все шито-крыто, так и не стыдно. Так точно и я. Чем больше я это обдумывал, тем сильнее грызла меня совесть и тем больше я сознавал себя низким, скверным и жалким мальчишкой!.. Но когда я вдруг понял, что это рука самого Провидения карает меня за мой дурной поступок и что сам Бог видел, как я похитил негра у бедной старухи, никогда не сделавшей мне ни малейшего зла, я так и обмер от страха! Уж я всячески старался смягчить свою вину в своих же собственных глазах, уверяя себя, что я дурно воспитан и потому нечего от меня и ждать хорошего; но внутренний голос говорил мне: «А зачем ты не посещал воскресной школы? Тебе следовало бы помнить то, чему тебя там учили, помнить, что люди, которые поступают так, как ты поступил с этим негром, идут в вечный огонь…»

При этой мысли меня пробирала дрожь. Я решил молиться и постараться исправиться. Я встал на колени. Но слова что-то не шли на ум. Почему же? Ведь все равно бесполезно и пробовать скрыть от Провидения что-нибудь. И от себя тоже ничего не скроешь. Я хорошо знал, почему слова не идут мне на ум — потому что я был неискренен — я играл двойную игру. Я притворялся, будто отступаюсь от греха, а между тем на душе таил самый великий грех. Я хотел заставить язык свой сказать, что следует, и потом написать владелице негра, где он скрывается, а в глубине души я чувствовал, что это ложь — не таковы вовсе мои тайные намерения, и Бог это знает. Нельзя лгать во время молитвы — в этом я убедился!

Словом, я был смущен до последней крайности и решительно не знал, что мне делать. Вдруг меня осенила мысль: напишу-ка я письмо, а потом посмотрим — смогу ли я тогда молиться. Право, удивительно! Я сразу почувствовал облегчение — словно гора с плеч! Я достал клочок бумаги, карандаш и сел писать в радостном волнении. Вот что я написал:

«Мисс Уотсон, ваш сбежавший негр Джим здесь, в двух милях от Пайксвилла, у мистера Фелпса; он его выдаст, если вы пришлете обещанное вознаграждение».

Мне стало так отрадно на душе, я почувствовал себя чистым и свободным от греха, как никогда еще в жизни, — теперь-то уж я в состоянии молиться! Однако я не принялся за это тотчас же, а отложил бумажку в сторону и опять задумался. Как хорошо, что все так обошлось! А ведь я чуть-чуть было не погиб и не попал в ад! Долго я размышлял, вспоминая наше путешествие по реке: все время мы были с Джимом вместе, я видел его перед собой целые дни и ночи, иной раз при лунном свете и в бурю,— мы все плыли, беседовали, пели и смеялись. Но сколько я ни думал, я ни в чем не мог помянуть его лихом,— наоборот! Я вспоминал, как много раз он стоял за меня на вахте, вместо того чтобы будить меня; а как он был рад, когда я спасся во время тумана, или когда я вернулся к нему в болото, после избиения Грэнджерфордов, и мало ли еще какие бывали случаи!.. Он постоянно звал меня душенькой, ласкал, баловал и делал для меня все, что только мог придумать хорошего; наконец, вспомнилось мне и то время, когда я спас его, сказав, что у нас оспа на плоту. И как же он был благодарен! Говорил мне, что я лучший друг старого Джима, единственный друг его в целом мире… Тут я случайно оглянулся и увидел свою записку…

Я взял ее и подержал в руке, дрожа от волнения: ведь тут решалась моя судьба навеки, я это знал!.. С минуту я размышлял, затаив дыхание, наконец махнул рукой:

— Так нет же! Не могу… Пусть уж лучше попаду в ад! — и разорвал бумагу на мелкие клочки.

Страшные мысли и страшные слова — но они были сказаны. И я уже больше не боролся, не думал изменять свое решение. Все сомнения я сразу выбросил из головы. Лучше опять приняться за дурные дела, видно, уж так мне на роду написано, добродетель не по мне, не так я воспитан. А для начала я постараюсь опять выкрасть Джима из неволи; и если б мне удалось придумать что-нибудь еще похуже, я бы и то сделал непременно — не все ли равно, если я опять свернул с пути добродетели?

Обдумывая, как бы освободить Джима, я наконец остановился на подходящем плане. Наметив лесистый островок, лежащий вдали, я подождал, когда совсем стемнеет, поплыл туда на плоту, спрятал его в зелени и улегся спать. Проспал я всю ночь — проснулся только перед рассветом, позавтракал, оделся в свое лучшее платье, а прочее связал в узелок, сел в лодку и направился к берегу. Я высадился немного пониже того места, где, по моему расчету, находилась ферма Фелпса, припрятал свой узелок в лесу, потом наполнил лодку водой, наложил туда камней и притопил ее на четверть мили ниже маленькой паровой лесопильни, стоявшей на берегу, но так, чтобы я мог опять найти ее, когда понадобится.

Я пошел по дороге. Поравнявшись с мельницей, я увидел на ней надпись «Лесопильня Фелпса»; в двух-трех сотнях ярдов дальше раскинулись здания фермы, но как я ни таращил глаза, не увидел ни души, хотя уже совсем рассвело. Мне это было с руки, я даже не желал пока никого встречать, — а только ознакомиться с местностью. Согласно моему плану, я должен был явиться туда со стороны селения, а не с берега. Оглядев хорошенько все окрестности, я прошел прямо в городок. Представьте, первый, кого я увидел, придя туда, был герцог! Он наклеивал на стену афишку про «Царственное диво» — представление всего на три вечера, точь-в-точь как в тот раз. Каково нахальство! Я прямо наскочил на него, даже вскрикнуть не успел. Он очень удивился.

— Здравствуй! Как ты сюда попал? Откуда? — Затем прибавил радостным, довольным тоном: — Ну что, где плот? Спрятан в надежном месте?

— А я было собирался спросить то же самое у вашей светлости, — отвечал я.

Веселость его немного поубавилась.

— У меня? С какой стати?

— А вот с какой: вчера, увидев короля в этом кабачке, я подумал, что не удастся нам заполучить его домой еще несколько часов, покуда он не протрезвеет; ну я и пошел бродить по городу, чтобы как-нибудь убить время. Какой-то человек пообещал дать мне десять центов, чтобы я помог ему переправить на ялике через реку овцу, — я и согласился. Но когда мы тащили ее к ялику и человек дал мне подержать веревку, а сам стал подталкивать ее сзади, овца вырвалась и убежала; мы за ней. Собаки с нами не было, так что нам пришлось гоняться за овцой по окрестностям, пока она не выбилась из сил. Мы ее поймали уже в сумерках, и я отправился к плоту. Смотрю — нет его! Ну, думаю, наши-то, наверное, попали в беду и отчалили, да вдобавок прихватили с собой моего негра, единственного негра, который у меня остался на свете! А я-то, бедный, очутился на чужбине и нет у меня больше ничего, никакого имущества и никаких средств зарабатывать себе пропитание! Я сел и заплакал. Всю ночь я провел в лесу. Но что же сталось с плотом в таком случае? А Джим, несчастный Джим!

— Черт возьми, я ничего не понимаю… то есть не знаю, куда девался плот. Оказывается, этот старый дуралей обделал одно дельце и получил сорок долларов, но когда мы отыскали его в кабаке, бродяги уже пропили с ним все денежки и обобрали его как липку. Наконец, когда я привел его домой ночью и увидал, что нет плота, я сказал ему: «Этот маленький негодяй украл наш плот и бросил нас, уплыв дальше…»

— Ну вот! Стал бы я бросать негра, единственного своего негра, все свое достояние!

— Об этом мы и не подумали. Дело в том, видишь ли, что мы привыкли смотреть на негра как на нашу собственность, да, именно так Мало ли мы из-за него натерпелись бед! Так что, когда мы увидали, что плот уплыл, а мы очутились как раки на мели, мы решили еще раз попытать счастья с «Камелеопардом». С тех пор я и маюсь. В горле у меня пересохло, точно в пороховнице. А где твои десять центов? Давай-ка их сюда!

Денег у меня было довольно, и я беспрекословно дал ему десять центов, только попросил его купить на них что-нибудь поесть и поделиться со мной, потому что больше денег у меня нет ни гроша, а я еще ни крохи не ел со вчерашнего дня. Он промолчал, потом вдруг вскинулся на меня:

— А что, этот негр выдаст нас, как ты думаешь? Мы спустим с него шкуру, если он посмеет сделать это!

— Как же он может выдать? Ведь он убежал!

— Нет! Тот старый дурак продал его и со мной даже не поделился — все деньги пропиты…

— Продал? — воскликнул я и принялся плакать, — Да ведь это был мой собственный негр, следовательно, и деньги мои. Где же он? Куда девали моего негра?

— Полно, негра тебе не воротить, напрасно ты нюни распустил. Послушай, уж не собираешься ли ты выдать нас? Черт меня побери за то, что я доверился тебе! Но если ты нас подведешь…

Он замолчал, и, право, я еще никогда не видывал его до такой степени отвратительным, как в эту минуту. Я продолжал охать и горевать.

— Никого я не стану подводить, теперь мне не до того! Мне надо идти разыскивать моего негра…

Герцог казался сильно раздосадованным, стоял задумавшись, наморщив лоб, со своими афишками в руке.

— Постой, я кое-что скажу тебе, — произнес он наконец. — Мы останемся здесь на три дня. Если ты пообещаешь не вредить нам и негра до этого не допустишь, я, пожалуй, сообщу тебе, где его найти…

Я, разумеется, обещал.

— Один фермер, зовут его Сайлас Ф… — Тут герцог вдруг запнулся на полуслове. Как видите, он хотел сказать мне всю правду, да раздумал. Доверяться мне он не хотел, ему важно было только избавиться от меня, чтобы я не мешал ему целых три дня, — Итак, — продолжал он, — негра купил один человек по имени Абраам Фостер, запомни хорошенько — Абраам Фос-тер — живет он в сорока милях отсюда, по дороге в Лафайет…

— Ладно,— сказал я, — туда можно дойти в три дня. Я отправлюсь нынче же после обеда.

— Нет, ты отправишься сейчас же; только смотри, не теряй времени и дорогой не зевай по сторонам. Держи язык за зубами, да иди себе вперед, и тогда мы тебя не тронем, слышишь?

Я только и ждал этого приказания, ради этого я и старался. Мне было необходимо быть совершенно свободным, чтобы приняться за выполнение своего плана.

— Ну ступай, — сказал герцог, — можешь объяснить мистеру Фостеру, что тебе нужно. Пожалуй, тебе удастся его уверить, что Джим — твой собственный негр, есть ведь идиоты, которые не требуют никаких документов, по крайней мере, я слыхал, что такие водятся здесь, на Юге. Покажешь ему афишу, и, может быть, он поверит, когда ты объяснишь ему, для какой цели все это было сделано. Теперь проваливай и говори ему что тебе угодно, только смотри не давай воли языку, покуда не доберешься до места.

Я расстался с ним и пошел по дороге, в глубь страны. Я не оглядывался, но чувствовал, что он пристально за мной наблюдает. Из осторожности я прошел прямым путем целую милю, не сворачивая, а потом пустился назад, лесом, по направлению к ферме Фелпса. Я рассчитал, что лучше сразу же приняться за выполнение моего плана, не долго думая; ведь надо было предупредить Джима, чтобы он молчал, покуда не уберутся отсюда эти негодяи. Не хотелось мне связываться с ними. Я выведал от них все, что мне было нужно, и теперь желал отделаться от них навсегда.

Глава XXXII

На ферме. — Ошибка. — Гек попадает в затруднительное положение.

Когда я пришел на ферму, там было тихо и мирно, словно в воскресный день; солнце палило немилосердно; все ушли в поле на работу. В воздухе стояло слабое жужжанье майских жуков, от которого всегда кажется так безлюдно кругом, словно все вымерло; а когда повеет ветерок и зашелестит листьями, вам сделается вдруг так грустно на душе, как будто духи шепчутся, духи людей, умерших много-много лет тому назад, и чудится вам, будто они про вас шепчутся… Обычно в такие минуты мне тоже хочется умереть и сразу покончить с тревогами жизни!

У Фелпса была довольно маленькая хлопковая плантация. Устройство их везде одинаково: широкий двор, обнесенный забором, приступки, сделанные из бревен, распиленных и сложенных одно на другое, в виде бочонков разной величины, чтобы можно было лазить через забор; эти ступеньки служат также для женщин, чтобы они могли садиться на лошадь. На просторном дворе виднеются кое-где клочья тощей травки, но большей частью он совсем гладкий и обнаженный, точно старая шляпа с вытертым ворсом. На дворе большой бревенчатый хозяйский дом, потом кухня с широкой открытой галереей, соединяющей ее с жилым домом; за кухней — амбар, такой же бревенчатый; дальше — три маленьких хижины для негров, выстроенные в ряд, потом — прачечная особняком у заднего забора и кое-какие хозяйственные пристройки; у дверей прачечной стоит ящик с золой и большой котел для кипячения белья; возле кухни скамейка, бак с водой и тыквенная бутылка; на солнышке спит собака, а там, подальше, растянулось еще несколько собак; в уголке двора — два-три тенистых дерева; у забора — несколько кустов смородины и крыжовника; по ту сторону забора — сад и грядки арбузов; а дальше начинается хлопковая плантация. За полями — лес.

Я обошел кругом, вскарабкался по задней лесенке, возле прачечной, и направился к кухне. Пройдя несколько шагов, я услышал глухое гуденье прялки, то стихающее, то усиливающееся. Вот тогда-то мной еще пуще овладело желание умереть: по-моему, это самый унылый звук на свете!

Я пошел дальше; определенного плана у меня не было, я отдался на волю Провидения, авось оно подскажет мне нужные слова в трудную минуту — я уж замечал, что Провидение всегда подсказывает мне, что соврать, стоит мне только положиться на него.

Когда я уже почти дошел до кухни, поднялась одна собака, вслед за ней другая и кинулись ко мне, — разумеется, я остановился и уставился на них не шевелясь. И подняли же они лай! В одну секунду я стал как бы осью колеса, если можно так выразиться, а собаки — спицами; штук пятнадцать их собралось вокруг меня; вытянув шеи и носы, они заливались отчаянным лаем и воем. Да еще все новые прибывали отовсюду — перескакивали через заборы, вылезали изо всех уголков и неслись ко мне.

Из кухни выскочила негритянка со скалкой в руках.

— Прочь, Тигр, пошел вон! Слот, молчать! — Она хватила скалкой сперва одного, потом другого пса, они отскочили с воем, вслед за ними отстали и другие, а спустя секунду, смотришь, чуть не вся стая вернулась назад, махая хвостами и ластясь ко мне. Собака животное хорошее и доброе!

За негритянкой высыпали из кухни маленькая черная девочка и два черных мальчугана, в одних рубашонках; они повисли у матери на подоле и выглядывали оттуда испуганными глазенками. Но вот из дому бегом выбежала белая женщина лет сорока пяти или пятидесяти, с веретеном в руках, а за ней белые ребятишки. Она широко улыбалась и восклицала:

— Это ты! Наконец-то!

Даже не подумав, я ответил:

— Да, это я, мэм.

Она бросилась мне на шею, целовала, обнимала, потом принялась трясти за обе руки; слезы так и капали у нее из глаз; кажется, и конца не будет ласкам и объятиям!

— Ты, однако, ничуточки не похож на свою мать, — проговорила она. — Ах, господи! Как же я рада тебя видеть, голубчик мой, вот так бы и съела тебя! Дети, это ваш двоюродный брат Том, поздоровайтесь с ним, — обратилась она к ребятишкам, выглядывавшим из-за ее юбки.

Но ребятишки опустили головы, сунули пальцы в рот и запрятались еще дальше в складки ее платья.

— Лиза, — крикнула она, — дай ему чего-нибудь горячего позавтракать, да проворней смотри!.. Или ты уже поел на пароходе?

Я отвечал, что завтракал на пароходе. Тогда она направилась к дому, ведя меня за руку, а ребятишки бежали за нами. Там она посадила меня на стул с дырявым сиденьем, а сама поместилась напротив, на низеньком табурете, взяла меня за руки и затараторила:

— Ну вот, теперь я могу всласть наглядеться на тебя, а уж как давно мне этого хотелось! Наконец-то бог привел! А мы тебя ждали дня два тому назад. Что тебя задержало? Уж не случилась ли беда с пароходом? На мель сел, что ли?

— Да, мэм, пароход…

— Полно, не говори так, называй меня просто тетя Салли. Где же он сел на мель?

Я не мог сообразить хорошенько, что мне отвечать, потому что не знал, откуда должен был прийти пароход: сверху или снизу по течению, но я часто полагаюсь на свой инстинкт, а мой инстинкт подсказывал мне, что пароход должен был прийти снизу, от Орлеана. Впрочем, это мне мало помогло — ведь я не знал «названия мест по этому пути. Я сообразил, что мне надо сочинить какое-нибудь название или сделать вид, будто я позабыл его.

Вдруг меня осенила удачная мысль:

— Нет, мель-то что! Пустяки! Нас это не очень удержало! А вот другое случилось: у нас лопнул котел…

— Боже милосердный! Кто-нибудь пострадал?

— Нет, мэм! Только одного негра убило.

— Ну, это еще слава богу, а то иной раз людей убивает! Вот два года тому назад, на Рождество, твой дядя Сайлас ехал из Нового Орлеана на старом пароходе «Лалла-Рук», там тоже что-то лопнуло в машине и искалечило человека. Кажется, он потом умер. Он был баптист. Твой дядя Сайлас знал в Батон-Руже одно семейство, которое очень хорошо было знакомо с его родными. Да, теперь припоминаю: действительно, он умер. У него открылась гангрена и нужна была ампутация. Но это его не спасло. Он весь посинел и скончался в чаянии славного воскресения. Говорят, интересно было посмотреть на него. А знаешь ли, твой дядя каждый день ездил в город за тобой! Он ушел не больше часа тому назад, я жду его с минуты на минуту. Ты должен был, однако, встретить его: такой пожилой мужчина с…

— Нет, я никого не видал, тетя Салли!.. Пароход пристал как раз на рассвете; я оставил свой багаж на барке, а сам пошел бродить по городу и окрестностям, чтобы убить время и не явиться сюда чуть свет, — вот и случилось, что я пришел с другой стороны…

— Кому же ты отдал свой багаж на хранение?

— Да никому.

— Ах, дитя, ведь его украдут!

— Не думаю, я его хорошо спрятал.

— Каким же образом ты так рано завтракал на пароходе?

Я почувствовал себя очень неловко, однако вывернулся:

— Капитан заметил, что я стою на палубе, и предложил мне закусить перед тем, как сойти на берег, — он повел меня в каюту за офицерский стол, и я поел.

Мне становилось так не по себе, что я слушал ее вопросы рассеянно. Вся надежда у меня была на детей — я думал отвести их в сторонку и выспросить маленько, чтобы узнать наконец, кто я такой. Но я не мог освободиться ни на минуту — миссис Фелпс продолжала болтать без умолку. У меня даже холодный пот выступил на лбу, когда она вдруг сказала:

— Что же это я болтаю по-пустому? Ведь ты еще ничего не рассказал мне ни про сестрицу, ни про кого из наших! Ну, говори, рассказывай все, что знаешь про них, про каждого в отдельности: как они поживают, здоровы ли, что поделывают, что велели мне передать, словом, решительно все, что тебе в голову придет…

Ну, попался я на этот раз, здорово попался! До этой минуты Провидение охраняло меня, но теперь я приперт к стене окончательно, безнадежно. Я увидел, что бесполезно продолжать, надо бросить все выдумки, ни к чему они не приведут. «Вот опять случай, — подумал я, — когда надо собраться с духом и рискнуть высказать всю правду». Я уж открыл было рот, но в ту же минуту хозяйка схватила меня за плечи и пихнула за кровать.

— Дядя идет! — шепнула она. — Нагни голову пониже — вот так; теперь тебя не видать!.. Не показывайся и не подавай голосу. Я сыграю с ним шутку. Дети, не смейте говорить ни слова!

«Ну, — думаю, — пропала моя головушка!» Мне ничего не оставалось, как только сидеть смирно и быть готовым вынести удар, когда грянет гром.

Одним глазом мне удалось взглянуть на старого джентльмена, когда он вошел в комнату, потом сейчас же его заслонила кровать. Миссис Фелпс бросилась к нему:

— Что же, приехал мальчик?

— Нет, — отвечал муж.

— Боже милосердный! — воскликнула она, — И что такое могло случиться с ним?

— Ума не приложу, — сказал старик, — признаюсь, это меня таки порядочно беспокоит.

— Беспокоит! А я так просто в недоумении! Он должен был приехать, а ты проглядел его по дороге. Я знаю наверное, что это так, у меня предчувствие.

— Полно, Салли, я не мог прозевать его по дороге, ты это знаешь.

— Батюшки мои, что скажет сестрица! Он должен был приехать! Ты разминулся с ним. Он…

— Ах, перестань меня расстраивать, я и без того в тревоге. Просто не знаю, что и делать. Ничего на ум нейдет, и, по правде сказать, я боюсь до смерти… Даже надежды нет дождаться его сегодня! Ведь он не мог разминуться со мной, Салли. Это ужасно, просто ужасно! Что-нибудь случилось с пароходом, наверное!

— Ах, Сайлас!.. Взгляни-ка туда на дорогу… как будто идет кто-то!..

Он бросился к окну у изголовья кровати, и это предоставило миссис Фелпс случай, которого она ждала: она живо нагнулась, вытолкнула меня из-за кровати, и я вышел на середину комнаты, а когда старик отвернулся от окна, она стояла, улыбаясь во весь рот, а я возле нее, сконфуженный, смиренный, весь в поту. Старый джентльмен вытаращил на меня глаза.

— Это кто такой? — спросил он.

— А как ты думаешь, кто?

— Не имею понятия!..

— Том Сойер!!

Ей-богу, я чуть не провалился сквозь землю!.. Но тут уж не время было размышлять, старик схватил меня за руку и начал трясти, трясти без устали, а хозяйка так и прыгала вокруг нас, плача и смеясь от радости. Начались расспросы про Сида, про Мэри и про всю честную компанию.

Но все-таки их радость была ничто сравнительно с моей: я точно родился снова на свет божий, так я был счастлив, узнав наконец, кто я такой! Промучили они меня битых два часа; я успел наплести им про мою семью — то есть про семью Сойеров — целый короб разных приключений и небылиц. Я объяснил тоже, как у нас лопнул котел в устье Белой реки и как мы три дня чинили его. Все это было рассказано очень складно, и они всему поверили.

Теперь я почувствовал себя, с одной стороны, очень хорошо, а с другой — порядочно неловко. Положим, превратиться в Тома Сойера было мне очень легко и приятно, однако только до поры до времени; вскоре я услышал шум парохода, идущего мимо вниз по течению, и у меня мелькнула мысль: а что, если вдруг Том Сойер приехал на этом пароходе? Предположим, что он сейчас войдет сюда и окликнет меня по имени, прежде чем я успею подать ему знак, чтобы он молчал? Нет, это не годится, я этого вовсе не хочу. Надо сейчас же пойти по дороге и подкараулить его. Вот я и сказал хозяевам, что хочу поехать за багажом. Старик предложил проводить меня, но я просил его не беспокоиться — лошадью я сам умею править.

УжасноПлохоНеплохоХорошоОтлично! (2 оценок, среднее: 3,00 из 5)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.