Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна

Глава XVI

Надежды — Милый старый Каир! — Обман.—Мы прозевали Каир-Столкновение.

Мы проспали весь день и пустились в путь ночью, следуя на небольшом расстоянии за длинным-предлинным плотом, который плыл мимо так долго, будто тянулась погребальная процессия. На обоих концах у него было по четыре весла, так что, по нашему предположению, на нем находилось не меньше тридцати человек На плоту было устроено пять огромных шалашей на большом расстоянии друг от друга; посредине пылал яркий бивуачный огонь, а по концам торчали высокие шесты с флагами. Плот имел вообще необыкновенно щеголеватый вид. Лестно служить на таком плоту!

Ночь стояла душная, небо все заволокло тучами. Река была очень широка в этом месте, а по берегам, словно стены, высился густой лес. Мы говорили между собой про Каир и соображали — узнаем ли мы его, когда туда доедем? Я полагал, что вряд ли узнаем,— говорят, там всего-навсего десятка два домишек, не больше, а если еще вдобавок огней не покажется, то как же нам догадаться, что мы плывем мимо этого города? Джим сказал, что в том месте сливаются две больших реки — это и укажет нам Каир. Но я возразил, что мы можем ошибиться, подумать, что огибаем остров, и попасть опять в ту же реку, по которой плыли. Это немного смутило Джима, да и меня тоже. Вопрос: как тут быть? Я советовал грести к берегу, лишь только мы завидим огонек, и сказать первому встречному, будто мой папаша плывет позади на барке; дескать, он еще новичок в плавании по Миссисипи и ему нужно знать, далеко ли до Каира? Джим нашел, что это мысль хорошая; мы закурили и стали ждать.

Нам ничего не оставалось делать, как зорко смотреть, не покажется ли городок, чтоб не прозевать его как-нибудь. Джим уверял, что он, наверное, узнает его издали, потому что в ту же минуту станет свободным человеком, но если, боже сохрани, прозевает, то останется в стране рабства — и тогда прощай свобода! Ежеминутно он вскакивал, восклицая:

— Вот он, гляди-ка!

Не тут-то было! Это оказывалось либо блуждающим огоньком, либо светляком. Джим опять садился на место и продолжал наблюдать. Он дрожал как в лихорадке при одной мысли, что он так близко от свободы. Признаюсь, пока я его слушал, и меня стала бить лихорадка — тут только я начал сознавать, что ведь он почти свободен, а кто в том виноват? Конечно, я! Этого я никак не мог выкинуть из головы, и, признаться, совесть мучила меня порядком! Наконец, эта мысль так меня доняла, что я не мог сидеть спокойно на месте. Раньше я не задумывался над тем, что делаю; но теперь я очнулся — совесть мучила меня все сильнее и сильнее. Уж как я ни старался себя убедить, что ни в чем не виноват, что не я заставлял Джима сбегать от своей законной владелицы,— все напрасно: каждый раз совесть восставала и говорила мне: «Но ведь ты знал, что он сбежал, ты мог сойти на берег и донести кому-нибудь». Это сущая правда, как тут ни виляй! Совесть нашептывала мне: «Что тебе сделала бедная мисс Уотсон, что ты позволил ее негру сбежать на твоих глазах и не промолвил ни словечка? Что тебе сделала дурного эта бедная старуха, что ты мог поступить с нею так низко? Она учила тебя грамоте, учила хорошим манерам, всячески старалась делать тебе добро! В чем она перед тобой виновата?»

Я почувствовал себя таким подлецом, таким несчастным, что мне захотелось умереть… Я бродил взад и вперед по плоту, ругая себя на чем свет стоит, а Джим тоже не находил себе места. Мы оба не могли сидеть спокойно. То и дело он подпрыгивал: «Вот Каир!» Меня всякий раз кольнет в сердце, и кажется, если б это оказалось на самом деле Каиром — я тут же умер бы на месте.

Покуда я размышлял, Джим говорил без умолку. Он рассказывал, что первым делом, когда выберется на волю, будет копить деньги, не будет тратить ни одного цента, а когда накопит достаточно, тогда выкупит свою жену, которая живет невольницей на одной ферме, по соседству с мисс Уотсон; потом оба будут работать вместе, чтобы выкупить обоих ребятишек, если же их хозяин не согласится продать их, то они наймут аболициониста,— тот пойдет и украдет их.

У меня мурашки бегали по спине, когда я слушал эти планы. Прежде он ни за что на свете не посмел бы держать подобные речи. Глядите, какая с ним произошла перемена с тех пор, как он почувствовал себя почти свободным! Правду говорит старинная поговорка: «Дайте негру палец, он заберет всю руку». Вот что значит мое легкомыслие! Передо мной негр, которому я почти помог убежать, и он, этот негр, так-таки напрямик объявляет мне, что он намерен украсть своих детей, принадлежащих человеку, которого я даже не знаю и который не сделал мне ни малейшего зла!

Больно мне было слышать это от Джима,— это так унижало его в моих глазах. Совесть стала грызть меня пуще прежнего. Наконец, я решил, что еще не поздно — можно поехать на берег и донести. Мне вдруг стало легко на душе, я почувствовал себя таким счастливым и спокойным. Все мои заботы улетучились. Я стал смотреть во все глаза— не увижу ли где огонька, а между тем напевал себе что-то под нос. Вот и огонек показался. Джим так и крикнул:

— Спасены мы, Гек, спасены! Вставайте и собирайтесь! Вот, наконец, милый, старый Каир! Уж я твердо знаю!

— Я лучше съезжу туда в лодке, Джим, и погляжу. Может быть, ты ошибаешься…

Он вскочил, снарядил лодку, разостлал на дне свой старый камзол вместо ковра и подал мне весло; я отчалил, а он сказал мне вслед:

— Скоро, скоро я буду весел и счастлив и всем расскажу, что это дело Гека. Теперь я свободный человек, но если б не Гек, никогда бы этого не было; все Гек сделал. Джим никогда вам этого не забудет, Гек! Вы лучший мой друг — такого у меня отроду не бывало: теперь — вы единственный друг старого Джима на белом свете!

Я садился в лодку, горя нетерпением выдать его; но когда я услышал эти слова, у меня сжалось сердце и вся решимость сразу пропала. Я поплыл гораздо тише и уже не был уверен, рад ли я тому, что еду, или не рад. А Джим продолжал:

— Поезжайте с богом, добрый, верный Гек, единственный белый джентльмен, который сдержал обещание, данное Джиму!

Право, мне чуть не сделалось дурно. Но я сказал себе — так нужно поступить, иначе нельзя. Вдруг смотрю, плывет ялик, а в нем двое каких-то людей, оба с ружьями. Я остановился, и они остановились. Один из них спросил:

— Что это там такое вдали?

— Обломок плота,— сказал я.

— И ты оттуда?

— Да, сэр.

— Есть на плоте люди?

— Только один человек, сэр…

— Ладно; а знаешь ли, пятеро негров бежали сегодня ночью, вон туда, за эту излучину. Что же: белый у тебя человек или черный?

Я не сразу ответил,— слова не шли с языка. Две-три секунды я делал над собой усилие, чтобы заговорить, но у меня не хватало духу — я сделался трусливее зайца. Заметив, что слабею, я собрал все усилия и вымолвил:

— Он — белый…

— Вот погоди, мы пойдем и посмотрим сами.

— Что ж, сделайте милость,— сказал я,— потому что там папаша, и, может быть, вы мне пособите подтащить плот, вон туда, где виднеется огонек. Он болен, и мама больна, и Мэри Анна тоже.

— Ах, черт возьми! Нам недосуг, мальчуган, а впрочем, пожалуй, поедем. Бери весло.

Они налегли на весла. После двух-трех взмахов я сказал:

— Ох, уж как же папаша будет вам благодарен, джентльмены!.. Все поскорее убегают, чуть только я попрошу кого вытащить плот, а сам-то я не могу этого сделать.

— Эдакая подлость! Скажи, мальчик, что же с твоим отцом?

— Что с ним… а… да так, ничего, пустяки…

Они перестали грести. Уже было недалеко от плота.

— Мальчик, ты лжешь,— сказал один из них,— Говори правду, что такое с твоим отцом? Отвечай, а то худо будет!..

— Скажу, сэр, скажу по совести, только вы нас не оставляйте, пожалуйста! Знаете что, джентльмены, я вам передам канат, и если вы будете тянуть его впереди, так вам даже нет надобности близко подплывать к плоту — пожалуйста, только не откажите!

— Греби назад, Джон, греби назад! — крикнул другой. Они поворотили.— Подальше держись, мальчуган, подальше! Убирайся к черту, чего доброго, еще ветром к нам занесет! У твоего отца, наверное, оспа, и ты это отлично знаешь! Чего же ты не сказал раньше? Ты хочешь распространять заразу, что ли?

— Право же…— бормотал я.— Я всем говорил правду сначала, а они сейчас же убегали и бросали нас.

— Бедный малый, немудрено! Очень жалко тебя, но видишь ли — нам неохота заразиться оспой. Послушай, что я тебе скажу. И не пробуй приставать здесь, не то вам достанется. Плыви вниз еще миль двадцать, тогда увидишь город на берегу, по левой руке. Это будет уже после захода солнца, и когда попросишь помощи, скажи, что все твои родные лежат в лихорадке. Да не будь дураком, не давай людям угадать в чем дело. А мы кое-что хотим сделать для тебя: только отплыви ты, ради бога, на двадцать миль, будь пай-мальчиком! Да тебе и не расчет приставать сюда, где виднеется огонек,— это только лесной двор. Должно быть, твой отец беден. Признаться, ему чертовски не повезло! Вот, смотри, я кладу двадцать долларов золотом на эту доску, а ты подберешь монету, когда доска проплывет мимо. Совестно мне оставлять тебя в беде, да что поделаешь! С оспой, знаешь ли, нельзя шутить!

— Постой, Паркер,— сказал другой человек,— вот еще двадцать долларов от меня. Прощай, мальчуган, сделай, как тебе велел мистер Паркер, и все будет хорошо.

— Это верно, парень, прощай! Если тебе попадутся беглые негры, попроси кого-нибудь, чтобы тебе помогли их поймать — заработаешь деньги.

— Прощайте, сэр,— сказал я,— если я увижу беглых негров, непременно задержу!

Они уехали, а я вернулся на плот; мне было стыдно и скверно на душе; я сознавал, что поступил дурно, да и вообще бесполезно мне стараться поступать хорошо,— у человека, который не пошел по доброму пути с самого начала, с малолетства, нет твердой основы, нет поддержки, а придет беда — он как раз свихнется! Ну а положим, я поступил бы как следует и выдал Джима — лучше было бы у меня на душе, чем теперь? Нет, все так же скверно! Какая же польза в том, чтобы стараться делать добро, когда это так трудно, а делать зло — нетрудно; на поверку же выйдет то же самое? Я встал в тупик. Этого я никак не мог сообразить. Я и решил больше над этим не ломать головы, а поступать всегда так, как бог на душу положит.

Я заглянул в шалаш. Джима там не было. Я оглянулся кругом,— нигде его не видно.

— Джим! — крикнул я.

— Я здесь, Гек Что, уехали?.. Не говорите так громко…

Он сидел в воде, под кормовым веслом, и только один его нос выглядывал наружу. Я успокоил его, сказав, что проезжие скрылись из виду.

— Я слышал все, что они говорили, юркнул в воду и поплыл бы на берег, если б они вздумали подъехать к плоту, а потом опять бы вернулся. Славно же вы их надули, Гек! Прелесть, как ловко схитрили! Ну, дитятко, спасибо вам, что спасли старого Джима,— Джим вам этого век не забудет, душенька!

Мы заговорили о деньгах. Недурной заработок, по двадцати долларов на брата! Джим сказал, что теперь он возьмет палубное место на пароходе и денег этих нам хватит надолго в вольных штатах. Проплыть еще двадцать миль на плоту не велика важность, сущие пустяки!

На рассвете мы причалили; Джим особенно заботился о том, чтобы получше скрыть плот. Потом целый день он провозился, увязывая вещи в узлы и готовясь навсегда покинуть плот. В эту ночь, около десяти часов, мы увидали огни городка, лежащего по левую руку, в извилине реки.

Я поплыл на лодке, чтобы навести справки. Скоро я увидел человека, закидывающего сети с ялика. Я подплыл к нему и спросил:

— Мистер, позвольте узнать, этот город — Каир?

— Каир?.. Вовсе нет. Экий ты дурак!

— Какой же это город, мистер?

— Коли нужно тебе знать, ступай сам и справляйся! А если будешь еще торчать тут хоть одну минуту, я тебя угощу так, что будешь у меня помнить!

Я направился к плоту. Джим был страшно разочарован, но я успокоил его — это ничего не значит, вероятно, следующий городок будет Каир.

На заре мы миновали другой городок, и я опять было хотел плыть узнавать, но кругом местность была высокая, не стоило и справляться: Джим сказал, что у Каира окрестности низменные. Я это позабыл. Мы расположились на день на островке, довольно близко от левого берега. Я начинал подозревать кое-что неладное, Джим тоже.

— Может быть, мы проплыли мимо Каира в ту ночь, когда туман был? — сказал я.

— Полно об этом говорить, Гек. Не везет нам, бедным неграм! Я был уверен, что шкурка гремучей змеи даст-таки себя знать!..

— Желал бы я никогда не видать этой проклятой шкурки, Джим!

— Не ваша это вина, Гек, ведь вы не знали. Перестаньте об этом кручиниться!

Когда рассвело, мы увидели чистую, светлую воду Огайо, текущую вдоль берега, а посередине реки струилась знакомая нам грязная вода Миссисипи,— ошибиться было невозможно. Вот тебе и Каир! Все пропало…

Долго мы толковали об этом между собой. Плыть к берегу не годится: мы, разумеется, не могли бы поднять плот вверх по течению. Оставалось одно — ждать, покуда смеркнется, потом отправляться назад в лодке, а там что будет… Весь день мы проспали в кустах хлопчатника, чтобы отдохнуть и быть бодрыми к предстоящей работе; но, когда мы вернулись к плоту в сумерках, оказалось, что лодки нет!

Несколько минут мы не говорили ни слова. Нечего было и говорить. Мы оба хорошо знали, что все это действует проклятая змеиная шкурка; какая же польза толковать об этом? Только напрасно винить себя и еще пуще накликать беду; уж лучше молчать!

Потом, однако, мы стали совещаться между собой, что теперь делать; другого средства не оставалось, как плыть дальше на плоту, покуда нам не посчастливится купить челнок и на нем вернуться назад. Взять какую-нибудь лодку «взаймы» — вроде того, как отец делает,— на это мы не решались: еще, пожалуй, погонятся за нами.

И вот, когда стемнело, мы пустились на нашем плоту дальше вниз.

Если кто и теперь не верит, какое безрассудство трогать змеиную шкурку, после всего, что мы вынесли из-за этого,— пусть прочтет, что случилось с нами дальше!

Обыкновенно лодку можно купить возле плотов, стоящих у берега. Но мы не встречали никаких плотов и проплыли так часа три или больше. Ночь была облачная, мглистая — хуже и быть не может. Вы не видите ясно очертания берегов и не можете рассчитать расстояния. Час был поздний, кругом тишина; вдруг плывет пароход вверх по реке. Мы зажгли фонарь, надеясь, что его увидят. Направляясь против течения, пароходы обыкновенно проходили не очень близко от нас; они держатся больше возле песчаных отмелей и идут, где полегче подыматься, бережком; но в такие ночи, как эта, они идут прямо посередине реки, выдерживая напор течения.

Мы слышали шум колес, но не могли разглядеть парохода, покуда он не очутился совсем рядом. Он держал прямо на нас. Рулевые часто это делают нарочно, как будто пробуя — как близко они могут пройти мимо, не задев плота; иной раз колесо так и срежет кусок; тогда лоцман высунет голову и засмеется, воображая, что это очень остроумно! Пароход неумолимо надвигался прямо на нас, и мы были уверены, что он намерен нас слегка задеть и пройти мимо, но, по-видимому, он и не думал уклоняться в сторону. Пароход был большой, шел он быстро и походил на черную тучу, унизанную светляками; вдруг он выплыл весь, огромный, страшный, с длинным рядом широко раскрытых печных топок, сверкавших словно огненные зубы; его чудовищный нос и борта нависли прямо над нашими головами. Раздался крик, затрезвонили звонки, чтобы остановить машину, потом послышалась ругань, проклятия, свист пара… Джим свалился в воду по одну сторону, я по другую, и пароход с треском прошел прямо через плот…

Я нырнул и пробовал опуститься до самого дна, потому что надо мной должно было пройти колесо диаметром в тридцать футов, и, понятно, мне хотелось дать ему как можно больше простора! Я всегда мог оставаться под водой с минуту, на этот раз я, кажется, пробыл минуты полторы. Потом поскорее вынырнул на поверхность, едва не задохнувшись, фыркнул, выпустил воду из ноздрей и набрал в себя воздуху. Разумеется, пароход сию же минуту пустил в ход машину «•по им за дело до плотов и до их пассажиров? Вот он снова зашумел вверх по реке и скрылся из виду во мраке, хотя я все еще слышал шум колес.

Раз десять я окликнул Джима, но ответа не было; я ухватился за какую-то доску, очутившуюся у меня под боком, и направился к берегу, толкая ее перед собой.

Долго я бился, покуда мне удалось добраться до суши; однако высадился я благополучно и вскарабкался на берег. За туманом ничего не было видно на далеком расстоянии; с четверть мили брел я по каменистому грунту и вдруг набрел на большой старинный, бревенчатый дом. Я было хотел пробежать мимо, но тут выскочила целая стая собак с лаем и воем — так что мне волей-неволей нельзя было двинуться ни на шаг дальше.

Глава XVII

Ночной визит — Ферма в Арканзасе — Убранство дома.— Стефан Доулинг-Ботс.— Поэтическая Эммелина.

Не прошло и полминуты, как кто-то крикнул в окно, не высовывая головы:

— Ребята, готовься! Эй, кто там?

Я говорю:

— Это я.

— А кто ты такой?..

— Джордж Джексон, сэр.

— Что тебе нужно?

— Ничего не нужно, сэр. Я хотел пройти мимо, да собаки не пускают.

— Чего ж ты тут шляешься в такую позднюю пору?

— Я не шляюсь, сэр, я упал в воду с парохода.

— О, неужели? Давайте огня, эй, кто-нибудь! Как бишь тебя зовут?

— Джордж Джексон, сэр. Я еще мальчик

— Ну что ж, если ты говоришь правду, тебе нечего бояться — здесь никто тебя не обидит. Только не пробуй улизнуть, не трогайся с места. Разбудите Боба, Тома… и давайте ружья. Джордж Джексон, есть с тобой еще кто-нибудь?

— Нет, сэр, никого.

Я слышал, как поднялась возня в доме; зажгли огонь. Но человек крикнул:

— Убери свечу, Бетси, старая дура — есть ли у тебя смысл в голове? Поставь свечу за дверь, на пол. Боб, Том, готовы, что ли? Станьте по местам!

— Готово!

— Ну, Джордж Джексон, знаешь ты Шефердсонов?

— Нет, сэр, никогда и не слыхивал…

— Кто тебя знает, быть может, ты лжешь. Выходи вперед, Джордж Джексон. Да смотри не торопись, выступай потихоньку. Если есть кто с тобой, пусть не суется,— его застрелят. Теперь иди… тихим шагом; толкни дверь сам, как раз настолько, чтобы тебе можно было протиснуться, слышишь?

Я двигался шаг за шагом, потихоньку; кругом ни звука, я слышал только, как шибко стучит мое сердце. Собаки затихли, как и люди, и следовали за мной. Дойдя до лесенки в три ступеньки, я слышал, как отпирали дверь, снимали болты, отодвигали засовы. Я взялся за ручку, толкнул дверь слегка, потом еще немножко, наконец, кто-то сказал:

— Довольно, просунь голову.

Я повиновался, но, признаться, трусил, как бы не срезали мне голову с плеч.

Свеча стояла на полу; все смотрели на меня, а я — на них, по крайней мере, с четверть минуты. Трое рослых мужчин стояли с ружьями, направленными прямо на меня,— так что я даже попятился назад; старший из них, уже седой, лет шестидесяти, а другие два помоложе, лет по тридцати или больше — все трое красивые, статные,— за ними премилая старушка с седыми буклями, а позади две молодые девушки, которых я не мог разглядеть хорошенько.

— Ну, вот теперь, кажется, все в порядке,— сказал старик— Войди.

Как только я вошел, старый джентльмен запер дверь, задвинул засов, надел болт, потом велел молодым людям опустить ружья; все пошли в большую залу, где был постлан новый войлочный ковер, и скучились все вместе в углу, подальше от лицевых окон — сбоку окон не было. Они поднесли ко мне свечу, осмотрели меня с ног до головы и сказали все в один голос:

— Нет, он не из Шефердсонов, в нем нет ничего шефердсоновского.

Старик выразил надежду, что я не обижусь, если меня обыщут — нет ли при мне оружия: ведь это только так, для пущей верности. Он даже не залезал в мои карманы, а только ощупал меня снаружи руками и объявил, что все в порядке; теперь я могу расположиться у них как дома и рассказать свою историю. Но тут вмешалась старая леди:

— Бог с тобой, Саул, ведь бедняжка весь мокрый да и проголодался, должно быть!

— Правда, правда, Рахиль, а я и забыл.

Тут старая леди говорит:

— Бетси (Бетси — это негритянка), ступай живей и принеси ему что-нибудь поесть, бедняжке, да смотри, проворней! А вы, девочки, разбудите Бека и скажите ему… А, да вот и он сам! Бек, возьми к себе этого мальчика, сними с него мокрое платье и одень его в сухое.

Бек казался на вид одинакового со мной возраста — лет тринадцати или четырнадцати, хотя несколько повыше меня ростом. Он был в одной рубашке, курчавый такой. Он вошел, протирая кулаком заспанные глаза; в другой руке он тащил ружье.

— А где же Шефердсоны?

Ему объяснили, что это была ложная тревога.

— То-то,— сказал он,— пусть попробовали бы показаться, уж я бы не дал им спуску!

Все засмеялись, а Боб заметил:

— Ну, Бек, ты уж очень замешкался — они успели бы всех нас скальпировать!

— Отчего же никто не позвал меня? Это нехорошо! Вечно меня держат в загоне, не дают даже отличиться!

— Ничего, Бек, мой мальчик,— сказал старик,— еще успеешь отличиться в свое время, об этом не тужи. А теперь ступай и делай, что велит тебе мать.

Мальчик повел меня наверх, в свою комнату, достал рубашку из грубого холста, дал мне свою куртку и штаны. Покуда я одевался, он спросил, как меня зовут, но не успел я ответить, как он уже начал рассказывать мне про сизоворонка и про молодого кролика, которых он поймал в лесу третьего дня; потом вдруг спросил, где был Моисей, когда свеча потухла. Я, разумеется, не знал; я никогда об этом не слыхивал раньше.

— Отгадай,— приставал Бек.

— Как же я могу отгадать, коли не слыхал этого никогда?

— Попробуй отгадать — это легко.

— Какая свеча? — спросил я.

— Все равно какая,— всякая.

— Право, не знаю, где он был! Скажи сам, где?

— Разумеется, впотьмах! Вот где!

— Ладно, если ты знал, где он был, почему ж ты меня спрашивал?

— Ах какой ты глупый! Ведь это загадка, разве ты не понимаешь?» А ты здесь долго пробудешь? Оставайся навсегда. Вот весело будет! Теперь нет школы. Есть у тебя собака? А у меня есть — она умеет плавать и приносить, что ей бросишь в воду. А что, ты любишь причесываться по воскресеньям и тому подобные глупости проделывать? Наверное, нет, а вот меня мама заставляет! Черт возьми эти проклятые штаны, я понимаю, что лучше было бы их надеть, да не хочется — такая жара! Ну что, готов? Ладно, пойдем, старина!

Внизу мне приготовили ужин — ржаной хлеб, холодное мясо, масло и молоко: я отроду не ел ничего вкуснее! Бек, его мама и все прочие курили глиняные трубки, кроме негритянки и молодых девушек Все курили и разговаривали, а я ел и тоже разговаривал. Молодые девушки сидели с распущенными волосами, закутавшись в одеяла. Мне задавали разные вопросы; я рассказал, как папа, мама, я и все семейство жили на маленькой ферме, в дальнем конце Арканзаса, как моя сестра Мэри-Анна убежала и вышла замуж — так мы о ней больше и не слыхали, как Билли пустился за ней вдогонку и тоже куда-то сгинул, как Том и Морт умерли; тогда никого не осталось, кроме меня одного с папой, да и тот едва был жив от горя. И вот, когда он умер, я забрал все, что осталось, потому что ферма была не наша собственная, и поехал на пароходе вверх по реке; но свалился в воду — так я и попал сюда. Старик сказал, что я могу здесь жить, как дома, сколько мне вздумается. Тем временем стало светать, и все пошли спать; я улегся с Беком, а когда проснулся поутру — совсем позабыл, как меня зовут! Целый час я пролежал, все стараясь припомнить. Бек проснулся, я его и спрашиваю:

— Умеешь ты разделять слова по слогам, Бек?

— Как же, умею!

— Бьюсь об заклад, что не разделишь моего имени…

— Бьюсь об заклад, что разделю…

— Ну, отлично, попробуй-ка!

— Джор-джи Джек-сон.

— Прекрасно, сумел-таки, а ведь я думал, что ни за что не сумеешь! Довольно мудреное имя, не всякий разделит сразу, не научившись.

Я это намотал себе на ус; еще, чего доброго, кто-нибудь опять спросит мое имя, так что необходимо было на всякий случай приготовиться, чтоб отрапортовать его без запинки, как будто я привык к нему.

Премилое это было семейство, да и дом такой славный! Никогда я еще не видывал дома такого уютного и такого приличного. У входной двери не было железной скобы или деревянной с ремнем, а красовалась изящная медная ручка, которую надо было повертывать — точь-в-точь, как в городских домах. В общей зале не было ни одной постели — ни признака постели, а ведь даже в городе попадаются сплошь и рядом гостиные, в которых стоят кровати. Там красовался большой очаг, выложенный сверху кирпичом, а кирпичи содержались в необычайной опрятности — их обливали водой и терли чисто-начисто другим кирпичом, а иной раз мазали сверху красной водяной краской, называемой киноварью, совсем как в городе. Тут же лежали большущие медные щипцы, такие, что ими можно было бы своротить целое бревно. На камине стояли чудесные часы с картинкой, изображающей какой-то город. Посередине этой картинки, вместо солнца, был вделан стеклянный кружок, и можно было видеть, как сзади качается маятник

Очень забавно было слушать, как тикают эти часы, а иной раз, когда какой-нибудь странствующий разносчик приходил в дом, чистил часы и исправлял их как следует, тогда они начинали бить раз сто двадцать подряд, не останавливаясь. Хозяева не продали бы их ни за какие деньги.

По обе стороны от часов сидели два заморских попугая, сделанных из чего-то вроде мела и очень красиво расписанных. Возле одного попугая была кошка из глины, а возле другого собака, тоже глиняная; если на них нажать, они начинали пищать, но только при этом рта не открывали и вообще не проявляли никакого интереса, а пищанье шло изнутри. Позади всех этих вещиц раскинулись два широких веера из перьев дикой индюшки. На столе, посреди комнаты, стояла изумительная глиняная корзинка, полная яблок, апельсинов, персиков и винограду — только они были гораздо ярче, краснее и желтее, чем настоящие,— местами облупилась краска, и под нею видна была глина или мел.

Этот стол был покрыт скатертью из красивой клеенки, с намалеванными красными и синими орлами и расписным бордюром. Все это, как говорили, привезено было из Филадельфии. Тут же лежали и книги, аккуратно сложенные стопками, по обе стороны стола. Одна из книг была большая фамильная Библия, полная картинок Другая книга называлась «Путь паломника»,— в ней рассказано про одного человека, который, неизвестно почему, покинул свою семью. Я часто ее читал. Рассказ, конечно, занимательный, но немного трудный для понимания. А еще была книга «Дар дружбы», полная разных прелестных историй и стихов,— но стихов я не читал. Еще были «Речи Генри Клея», потом «Семейный лечебник» доктора Генна, где говорилось все, что надо делать, когда человек заболеет или умрет. Потом еще книга церковных гимнов и пропасть других. Вокруг стояли красивые стулья с точеными спинками, совсем целые, а не продавленные посередине и не растрепанные наподобие старых корзин.

По стенам висели картины— все больше Вашингтоны, Лафайеты, разные сражения и, наконец, одна картина под названием «Подписание Декларации». Некоторые картинки карандашом нарисовала дочь хозяев, которая умерла, и, представьте, нарисовала, когда ей было всего пятнадцать лет! Таких картинок я еще никогда не видывал: они были гораздо чернее, чем обыкновенно рисуют. На одной была изображена женщина в узком черном платье, высоко подпоясанном под мышками, с пузырями, величиною с тыкву, на каждом рукаве, в большой черной шляпке с вуалью и белыми худыми руками,— она задумчиво облокотилась на могильный памятник, под плакучей ивой, а другая ее рука, свесившаяся вдоль бедра, держала носовой платок и ридикюль; под картиной была надпись: «Увы, неужели я тебя больше не увижу?!» Другая картина изображала молодую особу с волосами, зачесанными кверху на самую макушку и свитыми в узел гребенкой, величиною чуть не со спинку стула,— она плакала и вытиралась носовым платком, а на руке ее лежала мертвая птичка с задранными кверху лапками; внизу было подписано: «Не услышу я больше твоего сладкого чириканья, увы!» А еще была такая картинка: молодая особа стояла у окна и глядела на луну, а слезы так и катились по ее щекам; в одной руке у нее было письмо с черной сургучной печатью, а в другой — медальон, который она прижимала к губам; внизу была надпись: «Неужели тебя уже нет, увы!» Все это — довольно милые картинки, не спорю, только, признаюсь, они всегда наводили на меня тоску. Все домашние очень жалели, что она умерла, так как она намеревалась нарисовать еще пропасть других картин, а по тому, что она уже сделала, они могли судить, как много они потеряли. Но мне кажется, что при подобном складе ума ей, право, веселее на кладбище. Говорят, в то время, когда она заболела, она начала лучшую свою картинку, день и ночь молясь, чтобы Бог сподобил ее докончить это великое произведение, да так ей и не удалось! Это было изображение молодой девушки в длинном белом балахоне, стоящей на перилах моста, словно она собирается спрыгнуть в воду; волосы у нее распущены по плечам, глаза устремлены на луну, а из глаз струятся слезы; две руки у нее сложены на груди, две другие воздеты кверху, к месяцу, а еще две опущены по бокам — все это для того, чтобы увидеть, как будет лучше, а потом вымарать остальные две пары рук Но, как я уже сказал, она умерла, прежде чем кончила работу, а эту картину так и повесили в ее комнате, над кроватью, и каждый год, в день ее рождения, украшали цветами. В остальное время картина завешивалась маленькой занавеской. У молодой девушки на картине было кроткое, милое лицо, но обилие рук делало ее похожей на паука,— так, по крайней мере, мне казалось.

Эммелина вела дневник, куда она имела привычку вносить разные происшествия, вклеивать некрологи, сообщения о несчастных случаях и примеры терпеливого перенесения страданий, заимствованные из газеты «Пресвитерианский наблюдатель», а после сочиняла на них стихи. Стихи были очень хорошие. Например, она написала оду про одного мальчика,— звали его Стефан Доулинг-Ботс,— который упал в колодец и утонул.

ОДА НА СМЕРТЬ СТЕФАНА ДОУЛИНГА-БОТСА

Хворал ли молодой Стефан
Перед своей кончиной?
О нет! Он был всегда румян,
Как зрелый плод калины!
Нет! Нашего Стефана Ботса
Смерть поджидала у колодца!!!
Не от коклюша сгинул он,
И не погиб от кори,
Не скарлатиною сражен,
Он умер всем на горе.
Хоть мать о нем и голосила,
Все ж не болезнь его скосила!
Малютку не могли прельстить
Кокеток наглые уловки,
Не удалось бы им вскружить
Его кудрявенькой головки!
Не хлад отвергнутой любви
Сковал волну его крови!
Увы! Увы! Не холерина,
Не резь в желудке и понос
У матери отняли сына,
И не от них скончался Ботс!
Желудком редко он страдал
И тем родных всех утешал!
Вы начали уже рыдать,
Глаза платочком утирая,—
Наверное, хотите знать,
Как Ботса смерть постигла злая?
В колодец с головой он окунулся.
Малютку вытащили из колодца.
Но он, бедняжка, захлебнулся.
Пресеклись дни Стефана Ботса.
Его душа из уз земной юдоли
Через колодец вырвалась на волю!

Если уже в четырнадцать лет Эммелина Грэнджерфорд умела сочинять такие стихотворения — то можно себе представить, что она сочинила бы впоследствии! Бек рассказывал, что ей валять стихи было нипочем. Она даже не задумывалась. Напишет, бывало, одну строчку, а если не найдет сейчас же рифмы, зачеркивает первую, пишет вместо нее другую и ну строчит дальше. Ей было все равно о чем писать, что ни дадите — обо всем напишет, лишь бы грустное было. Каждый раз, как кто умрет — мужчина ли, женщина или ребенок,— сейчас у нее и готов «вклад», не успеет еще остыть покойник Она называла это «вкладами». Соседи так и говорили — сперва является доктор, потом Эммелина, а вслед за ней уже гробовщик Один только раз гробовщик поспел раньше Эммелины: тогда она никак не могла придумать рифмы к имени покойника, которого звали Уистлер. После этого она была сама не своя; не жаловалась никогда, но захирела и недолго протянула, бедняжка!

Часто я заходил в ее бывшую комнату, вынимал ее бедную, старую записную книжку, читал и немножко грустил по умершей девушке. Вообще я любил все это семейство — даже умерших. Бедная Эммелина при жизни сочиняла стихи про всех покойников, и мне казалось несправедливым, чтобы так-таки никто не написал про нее ни строчки, когда ее не стало. Я хотел было выдавить из своей головы два-три стишка, да ничего не выходило. Домашние держали комнатку Эммелины в чистоте и опрятности; все вещи оставались на тех же местах, как бывало при ней. Старушка сама прибирала комнату, хотя негров было вдоволь; там она постоянно шила и читала свою Библию.

Продолжаю про залу: на окнах висели красивые занавески — белые, с картинками, изображавшими замки, обвитые виноградом, и стада, спускающиеся к ручью на водопой. В углу стояло старое маленькое фортепиано; внутри были устроены, кажется, жестяные сковородки. Ужасно я любил слушать, как барышни играли на нем и пели. Стены в комнатах были оклеены обоями, на полах разостланы ковры, а снаружи весь дом был чисто выбелен.

Дом был в два этажа. На высоте первого этажа проходила большая открытая галерея, снабженная навесом; иной раз днем во время жары туда выставляли стол,— хорошее прохладное местечко! Лучше этого дома себе и представить нельзя. А обеды какие вкусные! Славное было житье!

2 оценки, среднее: 3,00 из 52 оценки, среднее: 3,00 из 52 оценки, среднее: 3,00 из 52 оценки, среднее: 3,00 из 52 оценки, среднее: 3,00 из 5 (2 оценок, среднее: 3,00 из 5, вы уже поставили оценку)
Понравилась сказка или повесть? Поделитесь с друзьями!
Категории сказки "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна":

Отзывы о сказке / рассказе:

  Подписаться  
Уведомление о
Читать сказку "Марк Твен — Приключения Гекльберри Финна" на сайте РуСтих онлайн: лучшие народные сказки для детей и взрослых. Поучительные сказки для мальчиков и девочек для чтения в детском саду, школе или на ночь.